Петербург.

3 ноября 1726 года.

Я стоял в огромном, насквозь прокопченном амбаре, плотно окруженный гвардейцами личной охраны. Чуть поодаль жались друг к другу мастера, подмастерья и чумазые ученики — в их расширенных глазах первобытный страх мешался с лихорадочным предвкушением.

Боялись меня, а ждали… События, которое войдет в историю. Для этого, кстати, тут сразу три писаря, чтобы фиксировать все, всех, описывать происходящее в мельчайших подробностях. Историки будут любить меня за то, что такое большое внимание уделяю описанию эпохи, событий, людей.

Протоколы каждого собрания скрупулёзно готовятся в трех экземплярах, где один обязательно уходит в архив. Сперва секретный архив, а потом… потом посмотрим. Ну или мои потомки решат.

Но мы будем заявлять об изобретении, обязательно. Так что никакого секрета о самой машине, но по ее устройству… Вот документация постоянно охраняется.

Сейчас прямо перед нами, в полумраке цеха, сотрясая земляной пол, тяжко ухала машина. Лязгал металл, со скрежетом проворачивались тяжеловесные шестерни, и чугунное нутро неистово пыхтело, выхаркивая под потолок густой, едкий черный дым.

Крыша амбара была предусмотрительно приоткрыта, чтобы вытягивать чад, но сквозняк не справлялся. Дым сизой пеленой стелился вокруг нас, оседая сажей на камзолах и заставляя людей надсадно кашлять. Я тоже задыхался, но, казалось, не от угольной гари, а от обжигающего восторга, сдавившего горло.

У нас появилась паровая машина. Нет, больше того — у нас появился настоящий паровой двигатель! Неискушенному уму казалось бы, что это одно и то же, но разница была колоссальной. Прямо сейчас, в этих пропахших потом и железом стенах, мы с треском ломали хребет привычному ходу истории, перешагивая через целую ступень эволюции. Мы не просто догоняли — мы на десятилетия опережали своих западных конкурентов.

Я стоял, не шевелясь, и жадно впитывал этот момент. Наш век был эпохой относительно стерильной — да, непролазной грязи здесь хватало с избытком, но она была, так сказать, органического, природного свойства. А вот дымов — не печных, а производственных труб — тут считай и не было. Не скажу, что сильно по ним скучал, но все же дым из трубы парового двигателя казался изящным, красивейшим, сулящим надежду.

И, наверное, человеку, который не разделил мою проклятую и великую участь, не проснулся однажды в иной реальности, невозможно объяснить, как мучительно порой хочется услышать ритмичный стук мотора. Увидеть самодвижущуюся повозку. Но не ту жалкую механическую игрушку, что недавно собрали на петербургском заводе, где для движения нужно было до седьмого пота крутить педали и рычаги, словно отрабатывая каторгу позади тележки. Та нелепая колесница вставала намертво перед первой же колдобиной.

А теперь я смотрел на эту огнедышащую махину. Неуклюжий, чудовищно громоздкий механизм, который еще предстояло долго и мучительно уменьшать в габаритах. Но даже в таком, первозданно-грубом виде его уже можно было заковать в трюмы кораблей, чтобы навсегда лишить парусный флот зависимости от ветра. Назвать их пароходами.

— Выключай! Вижу, что работает! — резко махнул я рукой Константину Нартову.

Перепачканный в машинном масле, он носил теперь негласное звание Главного инженера Российской империи — почти как дворянский титул.

Амбар дружно выдохнул — люди физически обмякли от облегчения. Дело в том, что чуть ранее я приказал дать машине полные обороты, выжать из нее максимум и не ушел по-дальше, и никого не пустил укрыться.

Когда котел взвыл от напряжения, а на лицах конструкторов залегли глубокие, тревожные морщины, я ледяным тоном велел поднять давление еще выше. Смертельный риск. Слабая металлургия восемнадцатого века могла не выдержать — котел бы просто разорвало, похоронив нас всех в облаке раскаленного пара и осколков чугуна. Со мной даже попытались препираться, но под моим тяжелым взглядом все же открыли клапаны.

У оригинального Петра Великого была одна страшная черта, не свойственная психически здоровому человеку. Временами он полностью утрачивал инстинкт самосохранения — наступал глухой, темный кризис, приступ безумия, стирающий грань между смелостью и суицидом. И сейчас я был абсолютно уверен: если бы в этом изношенном теле находилось его изначальное сознание, а не мое, если бы истинный император Пётр Алексеевич увидел это ревущее механическое великолепие — его рассудок бы просто не выдержал. Он бы рухнул в пучину окончательного помешательства от мощи, которую сам же породил.

Конечно, этот двигатель был страшно далек от совершенства. Прямо сейчас, сквозь грохот и пар, и я, и мои механики уже видели, как его улучшить. Понимали, что нужно ставить систему спиральных труб — змеевиков, чтобы радикально увеличить площадь нагрева и повысить этот проклятый коэффициент полезного действия. Нам предстояли годы каторжного труда. Было куда расти.

Но я помнил свой последний визит на завод. Тогда, увидев готовую машину, инженеры снова начали ее разбирать, потому что «нашли способ сделать лучше». Классическая ловушка творцов. Мне пришлось разыграть такой первобытный, императорский гнев, выплеснуть столько ярости, что от ужаса механизм был не только собран за месяц, но и полностью прошел недельную обкатку.

Теперь нам нужно закладывать прототип парохода. И если дело пойдет так, то мои мрачные расчеты, что он сойдет со стапелей лишь через пять долгих лет, окажутся ошибочными. И этой ошибке я буду рад больше всего на свете.

Нам было мало одного триумфа. Теперь предстояло создать целую линейку паровых машин, масштабировать механизмы, ломая голову над тем, как с наименьшей кровью внедрять их в пыльные цеха мануфактур и сырые, гиблые шахты. А для этого нужно было, не откладывая ни на день, закладывать фундаменты сразу двух новых заводов, профилированных исключительно на производство паровых двигателей различных типов. И это ложилось на мои плечи чугунной плитой.

— Помните, господа, — мой голос прозвучал глухо, перекрывая остывающее шипение котла, и обращался я, прежде всего, к стоявшему здесь же Абраму Петровичу Ганнибалу. — Создать первый образец — это великая слава. Это почет нашим инженерам и каждому, кто приложил к этому руку, даже если он просто подметал стружку с полов после тяжелой смены. Но теперь перед нами встает задача куда более страшная: это достижение не упустить. Не дать ему заржаветь в небрежности. Ты слышишь меня, крестник?

— Ваше Императорское Величество, внимательно слушаю вас и в полной мере осознаю, — чеканя слова, отозвался темнокожий русский офицер. На его темном, непроницаемом лице осела серая заводская сажа, делая его похожим на высеченную из камня статую.

Я объяснял это уже много раз, и не только ему, но с болезненным упорством продолжал бить в одну точку. Как там в русской пословице?

Культура производства — вот где таилась наша главная трагедия. Даже сейчас, несмотря на мое появление в этом времени, несмотря на вырванные с мясом победы и первые шаги, в Европе эта культура была вбита в подкорку вековыми традициями гильдий.

Мы же пытались заставить вчерашних крестьян измерять металл долями дюйма. Я отчаянно надеялся, что этот разрыв между нами и Западом сокращается. Что мы нащупали свой собственный, мучительный, но отличительный путь, взяв за основу их опыт.

Решения уже есть. Так, только за год иностранных специалистов стало вдвое больше прежнего. Учим своих. Короткие курсы на производствах уже прошли до тысячи человек. Плату за работу зафиксировали, чтобы не меньше; как и обязательное жилье для специалиста. Пробую создать условия для появления целого класса — квалифицированный работник. Получится? Не знаю, рассчитываю на это. Но то, что хуже не будет, чем в иной реальности, а только лучше — факт.

Но пока государство в моем лице — и в лице тех безжалостных людей, которых я ставил на ключевые должности — было вынуждено контролировать создание производств железной хваткой, вплоть до каждого гвоздя. Возможно, в будущем, изучая наши архивы, историки назовут этот надрывный период даже не «промышленной революцией», а термином из моего прошлого — «индустриализацией». Процессом, за неукоснительным исполнением которого мы смотрели через прорезь прицела.

— Нартов, ко мне. Ганнибал — тоже. Остальные пока свободны. Через полчаса всех приглашаю на трапезу, — устало, но твердо бросил я, обрывая повисшую в цеху тишину.

Мы покинули чадящий амбар и зашли в кабинет главного инженера. Это было просторное, аскетичное помещение, отремонтированное словно под копирку с моего собственного рабочего кабинета. Никакой лишней роскоши — только функциональность.

Вдоль стен высились глухие стеллажи, на которых покоились увесистые кожаные папки с чертежами, сметами и приказами по ведомству. Там же, на отдельных полках, хранились личные дела каждого из сотрудников завода. Тайная канцелярия с педантичной дотошностью вписывала туда не только гениальные озарения мастеров, но и любые их проступки, слабости и значимые связи.

Старая мастерская, всё ещё находившаяся напротив Зимнего дворца, где сейчас заправлял инженер Якубов, продолжала дымить трубами. Однако еще до отбытия моего в Киев, поближе к театру военных действий, стало очевидным: те старые помещения малы. Там невозможно было работать с имперским размахом. Как экспериментальная база, своего рода инженерное бюро — очень даже и просторно. А вот чтобы такие машины строить — нет.

Поэтому здесь, на месте снесенных ветхих времянок-складов, в рекордные сроки, по колено в весенней грязи, были возведены эти исполинские заводские корпуса. И стройка не останавливалась ни на минуту.

— Раскладывай! — приказал я Нартову, едва за нами закрылась дубовая дверь. — А пока… Помните, господа, что раз двигатель есть, то вам по весне показать мне пароход. Мы его еже чертили, обсуждали.

— В миниатюре уже построили, — сказал Нартов.

— Не перебивай меня! — жестко сказал я, но сразу же улыбнулся. — В мастерских — перебивай. Я же только мастер тут. Давай уже быстрее, растелай чертеж.

Нартов смутился, но ни у него, ни у Ганнибала не было сомнений… никто не стал уточнять, что именно я имел в виду. А на широкий стол легла масштабная схема будущего завода. На плотной бумаге были вычерчены длинные цеха, под крышами которых должны были протянуться единые трансмиссионные валы — бесконечные крутящиеся балки. Именно к ним с помощью системы ремней и цепей предстояло цеплять приводы, которые заставят работать десятки станков одновременно.

— Теперь у нас есть сердце, способное крутить эти станки, — я оперся кулаками о чертеж, вглядываясь в линии. — Давайте, господа. Пока у нас есть немного времени перед тем, как мы преломим хлеб, еще раз хладнокровно подумаем о штатном расписании наших будущих — лучших в мире — заводов. Посчитаем, сколько станков встанет в каждом цеху и какими они будут.

Я поднял глаза на своих соратников, и в кабинете повисла тяжелая, осознанная пауза.

— Первый завод, который мы запустим в таком виде с паровой тягой, разумеется, будет оружейным. Нам нужно кратно увеличивать производство нарезных ружей, — жестко закончил я, напоминая всем, ради чего на самом деле затевался этот прогресс. И мы, склонив головы над чертежами, втроем принялись за работу.

В который раз… И я чувствовал тягу повторять уже сказанное раз за разом, пока желаемое, а может и мечта, не воплотится в реальность. Иметь такие заводы! Да разве же за нами тогда кто угонится? Нет…

Самое страшное, о чем я беспокоился бессонными ночами, искренне, до боли в стиснутых зубах моля Бога дать мне дожить хоть еще немного — было даже не то, что в случае внезапной смерти я оставлю своих детей и внуков без отцовского попечительства. Как бы жестоко это ни звучало, судьба династии отступала на второй план перед судьбой Империи.

Я хотел увидеть последствия дел своих, производств своих. А это пройдет не раньше чем через десять лет. Может раньше, но фундаментальные изменения все равно не за день происходят. А я — старый человек.

В отношении армии я уже мог дышать чуть ровнее. Ясно видел, что те новые процессы, та жестокая, выверенная тактика, которая внедрялась кровью и потом, уже пустила глубокие корни. Она будет развиваться просто потому, что офицеры почувствовали вкус побед. В целом маховик военных реформ был запущен с такой чудовищной силой, что теперь остановить его специально было бы гораздо сложнее, чем если бы он затух сам по себе, оказавшись без моего надзора. Армия уже жила по новым законам.

Мы готовили в ближайшее время уже совещание по итогам военной реформы. И там все нелегко, но туман рассеивается, являя нам правильность уже принятых решений. Так что не отменят мои решения — они уже показывают рентабельность во всем, в том числе и экономическую.

Примерно так же, хотя и с легкой тенью тревоги, я рассуждал о судьбе флота. Та недавняя, ошеломляющая победа над британской эскадрой, тот поистине триумфальный приход взятых нашими моряками призов в порты, триумфальное возвращение части нашей армады во главе с генерал-адмиралом Крюйсом… Все это дало такой невероятный, пьянящий толчок к развитию флота, какого не добилась бы ни одна самая суровая административная мера. Морская болезнь, в хорошем смысле этого слова, охватила империю.

Появился Морской Фонд, куда многие скидывают деньги, чтобы строились корабли. Строится еще две крупных верфи в Кронштадте, одна в Риге, одна еще и Петербурге. Они способны строить линкоры. Уже пятная верфь начинает работать в Крыму. Я даже не знаю, а нужно ли нам столько… Но тут нельзя ничего делать против флота, например тормозить строительство кораблей. Меня не поймут, народ растеряется и смутится таким подходом.

А вот промышленный переворот… Тот самый рывок, который сейчас, в этих прокопченных стенах, еще не был понят абсолютно никем. Массовое производство штуцеров благодаря механическим нарезам стволов и другим машинам — как исключение.

Никто не думает о механизации в полной мере. Кроме, может быть, меня и узкого круга тех немногих людей, в головы которых я раскаленным железом вбивал его жизненную необходимость. Это была та хрупкая сфера, которая рухнет, задохнется и обратится в прах, как только затухну я.

Я не питал иллюзий. Я не был уверен, что мой наследник до конца впитал ту исступленную страсть к механике и макроэкономике, которая сжигала меня изнутри. Да, он знает азы. Как хороший, прилежный ученик, вызубривший урок. Но в нем нет искры к производству и механизмам. Он пока нисколько не новатор, чтобы иметь смелость ломать старое, вносить собственное, чтобы поистине, до дрожи в руках, болеть этим делом.

Даже там, в просвещенной Европе, промышленная революция еще только-только зарождалась, вызревая в умах одиночек. И потому прямо сейчас в наших руках был колоссальный, исторический шанс, который мы не имели права выпускать. Шанс не догнать их — шанс опередить время.

— Господа… все, больше не говорим… Пришло время делать! Закладывайте сразу четыре таких завода с паровым приводом. Я заплачу из своего личного кармана, — сказал я.

— Пять паровых макины? Сладите ли? — спросил Ганнибал, но не у меня, у Нартова.

— До весны будет дюжина. С такими артелями, да помощниками… и более можно, — сказал Нартов.

— Первый завод будет ставится по производство паровиков, — напомнил я.

— Сделаем, государь. Нынче все нам по плечу, — сказал Нартов, а Ганнибал закивал своей темной головой в знаке согласия с Главным инженером России.