Великий Иран (Персия). Крепость Кала-и-Сурх

27 октября 1726 год

Александр Данилович Меншиков стоял посреди своих покоев в каменном донжоне, глядя на двух людей, от которых теперь зависели жизни всего русского посольства.

Майор Ингерманладского полка Трубецкой, он же и командир преображенцев, стоял по стойке смирно, но его скулы ходили ходуном от сдерживаемой ярости. Рядом, привалившись плечом к каменной кладке стены, хмурился Ермолай — жилистый сотник донских казаков, чье лицо пересекал старый сабельный шрам.

— Значит, так, господа офицеры, — голос Меншикова был тихим, ровным, лишенным малейших эмоций. — Завтра в полдень Надир-кули бек планирует пустить нам кровь. Ворота заперты, на крышах снайперы с тяжелыми мушкетами. На пиру нас попытаются перерезать, как баранов. И Тахмаспа с Ашрафом — тоже. Этот перс решил сорвать весь банк. Как в картах.

Трубецкой шагнул вперед, звякнув шпорами.

— Господин командующий, дозвольте действовать на упреждение! Я сейчас же подниму гвардию. Свистнем казаков. Пробьемся к воротам, выбьем клинья порохом и вырвемся в степь! Мы потеряем людей, но выведем вас. У Надира конница хороша, но против правильного каре с багинетами они умоются кровью!

Меншиков медленно перевел на него тяжелый взгляд.

— Бежать? — Светлейший усмехнулся, и от этой усмешки майору стало не по себе. — Бежать, поджав хвост? Майор, ты забыл, кому мы служим? Государь Император доверил мне Восток. Если я сейчас побегу от какого-то бека, Петр Алексеевич мне самому голову на плахе отрубит. Нет, вырвет ее своими венценосными руками. И будет прав. Россия из Кала-и-Сурх не побежит.

— Это Восток, ваша Светлость, — отозвался Ермолай. — Я тута уже второй год. Тута покажи спину, и опосля уже не отмыть позора. Да, впрочем, как и на Дону, но тута как-то по ихнему, не так, как у нас там.

— Прекращай, казак, философию разводить. Тута… тама… Бежать нельзя! Все!

Меншиков подошел к столу и ударил по нему кулаком так, что подпрыгнул серебряный кувшин.

— Мы не будем прорываться. Мы останемся. И мы похороним Надира в его же собственной ловушке. Он не ждет прыти, а его воины сильнее всего в поле, конными. Мы же и тут не слабаки. И пистоли у всех и по два. И стрелки есть у нас. Нужно только поставить их на высоты и те выбьют всех врагов.

Сотник Ермолай пожевал ус и с интересом посмотрел на Светлейшего.

— Их много, Александр Данилович. Во дворе тесно, шашками особо не помашешь. А на стенах уже их стрелки. Нас сожгут, как ос в гнезде.

— Сожгут, если мы будем ждать, пока они поднесут фитиль, — отрезал Меншиков. — Майор.

— Я, Ваша Светлость!

— Прикажи гвардейцам прямо сейчас, в темноте, переснарядить фузеи. Пули вон. Забить стволы картечью. По два заряда в ствол, не жалеть пороха.

Трубецкой побледнел.

— Ваша Светлость, двойной заряд картечи… стволы же может порвать к чертовой матери! Половина ружей придет в негодность!

— Мне плевать на ружья! — прорычал Меншиков. — Завтра боя на дистанции не будет! Будет мясорубка в упор. Когда двери в зал распахнутся, вы должны вымести оттуда всё живое. Двойная картечь в замкнутом дворе сметет их, как метлой. Пусть порвет стволы, но первый залп должен быть таким, чтобы персы умылись собственными кишками. Ясно? И три мортирки ручных тоже зарядить картечью.

— Так точно, Ваша Светлость! Сделаем.

— Ермолай. — Меншиков повернулся к казаку. — У вас в обозе шесть бочонков отборного пороха.

Сотник кивнул, его глаза хищно блеснули, он начал понимать замысел.

— Имеется, Александр Данилыч. Берегли на крайний случай.

— Крайний случай настал. Твои пластуны умеют ходить тихо. Ночью, пока персы будут спать, заложите эти бочонки под лестницами, ведущими на галереи, и у подходов к нашему крылу. Замаскируйте мусором, заложите камнями. Фитили, или дорожку из пороха выведите к нашим позициям. Когда начнется резня на пиру, Надир бросит на вас конницу и пеших нукеров через двор. Вы подпустите их поближе… и отправите к Аллаху.

— С превеликим удовольствием, Ваша Светлость, — осклабился Ермолай, похлопывая рукой по рукояти сабли. — Вознесутся, как ангелы, вместе с конями. Коняк жалко…

— Сколько упокоишь их коней, столько аргамаков выдам из своего табуна! Не жалеть никого, и ничего. Я уже не тот царь Мидас, но золотишко есть, оно нынче меньше жизней стоит, — сказал Меншиков, поняв, что куркуль-казак когда может и промедлить, уже считая всех коней, на которых восседают враги своими трофеями.

Меншиков прошелся по комнате, заложив руки за спину. Завтрашний день должен был стать шедевром тактики.

— Гвардия строится каре в нашем углу двора, прикрывая отход. Казаки держат фланги и рвут фугасы. Метких стрелков на крышах разместить снимать метким огнем в первую очередь. Но сперва нужно быстро и тихо вырезать стрелков Надира, хоть бы и на одном участке.

— А вы, Ваша Светлость? — тихо спросил Трубецкой. — Вы же будете в главном зале, на пиру. Прямо в центре змеиного клубка. Там же будут телохранители Надира!

Меншиков остановился и посмотрел на лежащий в открытом сундуке тяжелый тульский пистолет. В отблесках свечей вороненая сталь казалась маслянисто-черной.

— Я буду пить шербет с шахами, — спокойно ответил князь, беря пистолет в руки и проверяя ход кремневых замков. — А когда Надир решит подать знак своим убийцам… я преподам ему урок русской дипломатии. Лично. Ступайте. И не забывайте, что у меня еще десяток личных государевых телохранителей. Они еще те звери, не дадут в обиду. И чтобы ни один звук в нашем лагере не выдал, что мы знаем об их планах. Завтра мы перепишем историю Востока.

* * *

Главный зал цитадели Кала-и-Сурх напоминал каменный колодец, дно которого устелили бесценными тебризскими коврами. В воздухе, густом от зноя, плавал удушливый аромат жареной баранины, шафрана, розовой воды и затаенного страха.

Нервничали все, страх и напряжение проникало в каждого. Вот только многие путали эти эмоции, усугубляющиеся чутьем близкой кровавой развязки этих, якобы переговоров.

Александр Данилович вошел в зал твердым шагом, волоча за собой тяжесть зеленого суконного камзола. Пуговицы — рубины, манжеты — сапфиры. Налепил на себя сверкающих камней. Но… вот тут эта безвкусица была уместной. Не может на переговорах с азиатскими лидерами представитель Великой России выглядеть иначе, как вычурно, словно бы сорит деньгами.

Под ним, заткнутый за широкий пояс, холодил живот тяжелый двуствольный пистолет. За спиной князя, как две безмолвные тени, встали рослые телохранители, лучшие из лучших, те, кто не переставал тренироваться ни на день, кто уже показал себя в бою и на службе. Их было трое, но они точно стоили десятка. Большего эскорта внутрь не пустили — таковы были условия «перемирия».

И Меншикову еще и повезло изрядно. Дело в том, что другие переговорщики брали с собой как минимум одного советника, которых воинами назвать было бы покривить душой. А бывшему Светлейшему, советоваться было не с кем — он сам себе голова.

Тахмасп II уже возлежал на подушках, его лицо блестело от испарины. Ашраф-шах сидел неподвижно, сложив руки на груди, его пуштун-воин, могучий, чуть ли не двухметровый здоровяк, застыл вдоль левой стены. А у уха афганского правителя был пухлощекий, невысокий советник.

Надир-кули бек, тот, кого Меншиков словно бы игнорировал, но контролировал более остальных, стоял по правую руку от Тахмаспа. Был тут еще один советник, или слуга, или… да Бог есть кто, но вряд ли воином может быть худощавый подросток.

— У Надира кольчуга под халатом, — шепотом сообщил Меншикову один из его телохранителей.

Сегодня полководец шаха Тахмаспы действительно сменил походный чекмень на богатый халат, но под тонким шелком угадывались контуры кольчуги. А еще и движения его были несколько напряженные. Никого не обыскивали, да и можно было принести оружие — это настаивал Ашраф-шах, который не мог расстаться со своим изогнутым клинком. Так что не стоило и думать, что эта комната без кровавых сюрпризов, скрывающиеся под одеяниями переговорщиков.

Началась долгая, тягучая церемония восточного пира. Слуги, где от каждого из переговорщиков были вновь по два слуги, бесшумно скользили между низкими столиками, разнося блюда с пловом, жаренной бараниной, фрукты и кувшины с напитками.

Меншиков ел мало. Он травил байки, громко смеялся, рассказывая через побелевшего толмача о том, как Государь Петр собственноручно рубил мачты на шведских фрегатах при Гангуте.

— Мой Император Петр Алексеевич, — вещал Светлейший, впиваясь немигающим взглядом в Надира, — человек удивительный. Он не только прошлое помнит, он будущее насквозь видит. Бывает, посмотрит на человека ласково, приветит его, а сам уже знает, на какой осине этот иуда болтаться будет. Были те, кто противился. Ну тогда сменялось только одно: они не болтались на осине, они сидели на осиновом колу.

Тахмасп нервно хихикнул. Надир тонко улыбнулся, но его черные глаза остались холодными, как лед на вершинах Эльбурса. Он понял все. Намек был очень даже непрозрачным.

— Великий Государь урусов мудр, — бархатным баритом отозвался Надир, учтиво прижав руку к груди. — В Киеве я имел счастье убедиться в его величии. Он знает, кто его истинные друзья на Востоке.

«Знает, ох знает, собака ты бешеная», — подумал Меншиков, чувствуя, как по спине течет пот.

— Отчего твой пес раньше хозяина пасть открывает? — жестко спросил афганский правитель, захвативший часть Персии, обращаясь к шаху Тахмаспу.

— Не смей, предатель слова! — защищал своего военачальника шах.

Между тем, Надир смолчал. Даже злорадно улыбнулся, чем еще больше предоставил доказательств своей задумке устроить кровавую жатву.

Солнце за узкими стрельчатыми окнами коснулось горизонта. Тени в зале удлинились, превращаясь в черные клинки. Меншиков краем глаза уловил движение: двое слуг, которые были от Надира, стоявшие у дверей и меньше, чем другие, старавшиеся обслужить пирующих переговорщиков, начали незаметно смещаться, отрезая выход.

Другие слуги внесли подносы с ледяным шербетом. Это был конец трапезы. Это был рубеж.

Надир-кули бек сделал глубокий вдох, его ноздри хищно раздулись. Он медленно перенес вес на правую ногу, а его рука легла на усыпанный рубинами эфес шамшира. Сейчас он выхватит клинок, и это станет сигналом к резне.

Но он опоздал на удар сердца.

— Тост! — рявкнул Меншиков так, что с потолка посыпалась вековая пыль.

Голос генералиссимуса, привыкший поднимать в штыки целые полки, ударил по ушам, парализовав зал на какую-то долю секунды. Князь вскочил на ноги с юношеской прытью, опрокинув серебряный столик с фруктами.

Надир удивленно моргнул, его рука замерла на эфесе. Тахмасп вздрогнул. Ашраф инстинктивно подался назад.

Вместо кубка с вином из-под зеленого сукна камзола Светлейшего князя появилась вороненая сталь массивного тульского пистолета. Длинные стволы хищно блеснули в свете масляных ламп.

— За здоровье Императора Всероссийского, — процедил Меншиков, глядя прямо в расширившиеся от шока глаза Надира. — И за его память, которая хранит любые предательства.

Меншиков нажал на спуск.

В замкнутом каменном мешке зала выстрел прозвучал как залп корабельной пушки. Ослепительная вспышка пороховых газов на миг выхватила из полумрака искаженное ужасом лицо Надира. Тяжелая свинцовая пуля, пробив шелк и кольчугу, ударила будущего владыку Ирана прямо в грудь. Или уже не владыку?

Удар был такой страшной силы, что огромного Надира оторвало от пола и швырнуло спиной на бронзовые жаровни. Посыпались угли, взметнулся сноп искр. Несостоявшийся Надир-шах, захлебываясь пробитыми легкими, с хрипом сполз на залитый кровью ковер. Его глаза, еще секунду назад полные триумфа, теперь стекленели, уставившись в равнодушный потолок Кала-и-Сурх. Он не мог поверить, что его гениальная партия закончилась так глупо, так быстро.

В зале повисла оглушительная, мертвая секунда тишины. А затем ад вырвался на свободу.

— Измена! — истошно закричал кто-то из свиты Тахмаспа.

Слуги, двое, те, кого назначил со стороны шаха Надир, оправившись от шока, с воем они выхватили ножи и бросились на русского посла. Но тут были уже телохранители Меншикова.

Мало кто заметил, как быстро у людей русского посла появились ножи. Они были с саблями, у них были пистолеты за спинами. Но они пользовались ножами. Один из бойцов поднырнул под руку убийц, попутно, словно бы небрежно, но выверенным долгими тренировками движением, разрезал горло одному из людей Надира.

Кровь хлынула, попадая частью на лицо Тахмаспа. Тот сидел и колотился, не в силах встать.

— Ба-ба-бах! — послышались выстрелы за дверью.

Тут же второй убийца, лучший воин Надира, все же черканул по бухарской кольчуге, которая была поддета под одежду телохранителя. Но перс получил тут же ужасающей силы удар в пах, скрючился. А потом русич взял перса за волосы и хладнокровно, одновременно контролируя обстановку вокруг, перерезал ему горло.

В этот момент массивные дубовые двери зала содрогнулись от чудовищного удара снаружи. Засовы брызнули щепками, створки распахнулись настежь. В проеме, в клубах дыма от зажженных фитилей, стоял майор Трубецкой с перекошенным от ярости лицом. За его спиной щетинился штыками строй русских гвардейцев.

Они уже частью обагрили штыки кровью, не разбирая, кто перед ними находится: враг, или союзник. Все враги!

— Запе-е-евай! — дурным голосом заорал Трубецкой, уже давно ставший адреналиновым наркоманом, наслаждающимся от опасности.

Первая шеренга гвардейцев вскинула фузеи, заряженные двойной картечью, прямо в гущу бросившихся к дверям мятежников.

Грянул залп. Свинцовый шквал смел первые ряды людей Надира, превратив их в кровавое месиво. Картечь рикошетила от каменных стен, разрывая плоть, дробя кости и превращая роскошный зал в бойню. Афганцы Ашрафа, решив, что русские бьют по всем без разбору, открыли беспорядочный огонь из своих длинных ружей.

Четыре православных воина упали замертво, двое получили ранения и их тут же, выверенными движениями, наработанными тренировками боя в тесном пространстве, оттащили в сторону, за спину товарищей.

— Бах! Бах! — глухой звук известил, что идет стрельба и внутри крепости.

Это русские стрелки-штуцерники, используя новые пули, уничтожали всех, кто только приближался к крыльцу, ведущему к месту основного сражения.

— Бах! — Александр Данилович выстрелил в могучего телохранителя афганского правителя, который сцепился в рукопашной с русским телохранителем.

Меншиков только ранил в плечо двухметрового огромного человека, но это резко сменило картину поединка. Русский воин скользнул к полу, став на коленях, подрезая сухожилия на правой ноге гиганта. Тут же, проскользил чуть в сторону, встал, резанул пуштуна по лицу, промахнувшись и не попав в горло.

Бугай словно бы замер, опустил руки и смотрел вперед себя безжизненными глазами. А русский нож стал раз за разом втыкаться в могучее тело, пока великан не свалился, да прямо на своего повелителя, который все это время словно бы прятался за спиной телохранителя.

— В штыки! Коли! — скомандовал Меншиков, отбрасывая разряженный пистолет и выхватывая шпагу чесменской стали.

Гвардейцы-штрафники, но сейчас доказывающие, что они не только умеют бунтовать, но и служить, сомкнули ряды и, переступая через бьющиеся в агонии тела, шагнули в зал. Холодные граненые багинеты безжалостно входили в животы и груди. Началась короткая, страшная рукопашная схватка на скользких от крови коврах.

* * *

В то время как в главном зале шла резня, во дворе цитадели тоже разверзлась преисподняя.

Люди Надира, оставшиеся снаружи, услышав выстрелы в донжоне, поняли, что план рухнул, но их вождь еще может быть жив. С яростными криками конница мятежников, смяв палатки афганцев, ничего не подозревающих и не готовых к бою, ринулась к русскому лагерю, чтобы уничтожить гвардию и прорваться на помощь командиру.

Сотник Ермолай, спрятавшийся за опрокинутой телегой, ждал до последнего. Он видел, как накатывает волна всадников с кривыми саблями.

— Давай, черти нерусские, ближе, нехристи… — шептал он, держа в руке тлеющий фитиль.

Когда первые кони оказались прямо над замаскированными кучами мусора, казак прижал фитиль к пороховой дорожке.

Земля содрогнулась. Шесть бочонков отборного пороха, заложенных под плиты двора, рванули одновременно.

Чудовищные фонтаны земли, камней, разорванной конской плоти и человеческих тел взмыли в вечереющее небо. Ударная волна сбила с ног даже тех, кто находился в десятках шагов. Атака захлебнулась в дыму и криках искалеченных.

Сквозь этот дым, как призраки возмездия, проступили зеленые мундиры, часть из них. Русские гвардейцы выстроились в идеальное каре перед входом в ту часть крепости, где был пир, ставший кровавым. Ни паники, ни суеты. Русская пехотная машина, отлаженная Петром Великим в горниле Северной войны, работала безупречно.

— Плутонгами… Пли! — раскатился над двором голос офицера.

Грохнул первый залп. За ним второй, третий. Стрелки Надира открыли огонь, сразу же убив троих русских. Вот только этих персидских стрелков было уже мало. Одну часть стены казаки зачистили. Теперь там были русские штуцерники, который давно уже увидели и взяли на прицел персов.

Последовали выстрелы, а за ними вниз полетели тела воинов Надира. Те из подлецов, желающих одним махом убить и русских и афганцев, кто пережил взрыв фугасов и попытался броситься на ощетинившееся багинетами каре, находили смерть на русских штыках. Линейная тактика европейской армии хладнокровно и методично перемалывала восточную иррегулярную вольницу.

На балкон второго яруса, выходящий во двор, вышел Александр Данилович Меншиков. Его камзол был распахнут, рубашка залита чужой кровью, в руке тускло блестела обнаженная шпага. Рядом с ним, дрожащие и бледные как полотно, стояли Ашраф-шах и Тахмасп II. Их, избитых, безвольных, а афганца так и вовсе полумертвым, поддерживали русские воины.

— Смотрите, государи мои! — Меншиков схватил Тахмаспа за шиворот парчового халата и ткнул лицом вниз, в кипящий боем двор.

Потом русский посол сочно ударил по заду переводчика.

— Давай, лялякай по своему! — потребовал он от того.

Тут же слова были переведены. А с испугу, так и про «лялякай».

— Смотрите на своих верных слуг! Надир мертв! Он хотел вырезать вас обоих руками этих собак, а вину свалить на нас! Прикажите своим людям ударить им в тыл, или клянусь Господом, я прикажу гвардии не брать пленных вообще!

Тахмасп, увидев обезглавленную, но все еще яростно сопротивляющуюся армию Надира, понял всё. Ашраф-шах, оскалившись, издал гортанный рык.

С балкона полетели приказы. Афганцы и шахская гвардия, осознав, что Надир предал их всех, с двух сторон ударили в спину мятежникам. Тройное кольцо сомкнулось.

Это была беспощадная резня.

— Стоять и не влазить! — кричал приказы Меншиков.

Две силы уничтожали друг друга, когда третья уже победила.

Это длилось еще минут пять, а потом…

— Убейте Ашрафа! — потребовал Меншиков и тут наклонился над Тахмаспа. — А ты принесешь присягу русскому императору. Или не хочешь?

Шах, и ранее не отличавшийся особой смелостью, начал интенсивно кивать головой.

— Вот и правильно! Но знай, что я хотел добиться этого иными путями. А предательство Надира… Я скажу его голове на русской казацкой пике улыбающейся спасибо.

Меншиков жестко посмотрел на переводчика и тот поспешно, заикаясь, сквозь слезы, переводил.

А внизу уже все подходило к концу. Добивали всех. Нечего было проявлять милосердие — так думал Меншиков.

…Утро над Хорасаном вставало тяжелое, багровое. Двор Кала-и-Сурх был завален трупами людей и лошадей, густо усыпан пулями и осколками камня. Пахло паленой плотью и порохом.

Прямо посреди этого кладбища, на очищенном от тел пятачке, денщики выставили походный стол.

Меншиков, умывшийся ледяной водой и переодевшийся в чистую белую рубашку с кружевным жабо, невозмутимо пил утренний кофе. Напротив него, стараясь не смотреть на лужи свернувшейся крови под ногами, сидел сломленный владыка Ирана.

Светлейший князь аккуратно отодвинул чашку и положил на стол лист плотной гербовой бумаги, испещренный текстом договора.

— А теперь, государь мой, — голос Меншикова был спокоен, почти ласков, — когда дурная кровь пущена и предатели отправились в ад, продолжим делить границы. Полагаю, после того, что Государь Петр Алексеевич, моими скромными руками, сделал для спасения ваших жизней, права Российской Империи на весь Каспий более не вызывают у вас возражений?

Тахмасп II молча потянулся за пером.

— Ну и вассальная клятва шаха остального великого Ирана, — сказал русский князь.

Игра на Востоке была сделана.