Великий Иран (Персия). Крепость Кала-и-Сурх.

27 октября 1726 год

Солнце над Хорасаном не просто светило — оно выжигало саму жизнь, превращая воздух над каменистой равниной в дрожащее, плавящееся марево. А ведь октябрь… В Петербурге уже борются с тем, чтобы Финский залив у столицы Российской империи мог пропустить корабли, ломают лед, а тут жара.

Но жара ведь только днем, ночью холод пробирает до костей. И в этом серьезная опасность для неподготовленных людей — можно быстро получить воспаление легких, или даже простуду, которая способна и на то, чтобы сильно подпортить жизнь воину, а то и забрать ее. Но даже русские бойцы, которые тут присутствовали уже привыкли к таким выкрутасам природы и готовились к ночи основательно.

А пока в этом раскаленном зеркале силуэт древней крепости Кала-и-Сурх — Красной Цитадели — казался расплывчатым миражом, сотканным из пыли и запекшейся крови. Возведенная еще при Саманидах из темно-красной обожженной глины, эта твердыня на перекрестке торговых путей видела десятки осад и помнила поступь слонов Тамерлана. Теперь же ей предстояло стать ареной для игры, ставки в которой определяли судьбу всего Востока.

Александр Данилович Меншиков, Светлейший князь, генералиссимус и правая рука живого бога Российской Империи, вытер кружевным платком мокрую шею. Приставку к своим титулам «бывший» тут, вдали от столицы, никто не применял, хотя она и висела Дамокловым мечом над головой бывшего полудержавного властелина.

Хотя он был уверен — еще вернет себе расположение государя. Он знал Петра, как Меншикову казалось, понимал, что император ценит дела и прощает только в одном случае — если пользы вдвое больше, чем вреда. Сейчас, когда Александр Данилович почти честно тянул лямку государева слуги, пользы было немало. Чего только стоит то, что почти вся Средняя Азия теперь под сенью Российской империи.

И ему уже не нужны дворцы, несметные сокровища. Он тосковал даже по тем разговорам с Петром, по пьяным увеселениям. Говорят, что таких «соборных» ассамблей уже не происходит, да и сам Александр Данилович видел разительные изменения в государе, но все же… Петербург… Он много отдал бы за то, чтобы вновь войти в этот город триумфатором.

Под тяжелым суконным камзолом темно-зеленого цвета он обливался потом, но расстегнуть хоть одну пуговицу не смел. Здесь, в Азии, европейская одежда была не просто мундиром, она была панцирем цивилизации. Любая слабина, любая уступка жаре немедленно трактовалась бы как слабость. А слабости Государь Петр Алексеевич, чья железная воля, вопреки всем прогнозам лекарей, превозмогла смертельную горячку прошлого года, не прощал никому.

Живой и деятельный Петр смотрел на Юг и Восток. И Меншиков был здесь, чтобы исполнить его волю. И он вновь жадно служит, как некогда начинались славные петровские дела и Алексашка был рядом с минхерц-Петром.

— Держать строй! Барабанный бой ритмичнее, — бросил Меншиков, не оборачиваясь.

Рядом, скрипнув седлом, коротко кивнул адъютант Никита Юрьевич Трубецкой. Сухой, ритмичный треск барабанов разорвал сонную одурь пустыни. За спиной князя, чеканя шаг сквозь раскаленную пыль и не обращая внимания на адское пекло, шли две сотни лейб-гвардейцев. Темно-зеленые мундиры, красные отвороты, надраенные до нестерпимого блеска стволы фузей и примкнутые граненые штыки. Штрафники, которых изгнали из столицы за участие в попытке дворцового переворота.

Они шли не как утомленные дорогой люди — как единый, безжалостный механизм. Чуть поодаль, хищно озираясь по сторонам, лениво покачивалась на дончаках сотня казаков с длинными пиками.

Перед ними вырастали изрытые оспой ядер, но все еще могучие красные стены Кала-и-Сурх. Тяжелые, окованные потускневшей медью створки ворот со скрежетом, от которого заныли зубы Данилыча, в последнее время злоупотреблявшего восточными сладостями, поползли внутрь. Тень огромной надвратной арки на миг поглотила русский отряд, обдав долгожданной, сырой прохладой, а затем выплюнула на широкий внутренний двор.

Здесь было тесно, шумно и нечисто. Двор напоминал пороховой погреб, в который кто-то заботливо снес три разных сорта взрывчатки, бросив между ними тлеющий фитиль.

Справа, в густой тени арочных галерей, расположились афганцы Ашраф-шаха — нынешние фактические хозяева столицы, Исфахана. Суровые, иссушенные ветрами горцы в грубых халатах, пропахшие конским потом, дымом кизяка и терпким гашишем. Они сидели на корточках, не выпуская из рук длинноствольные джезайли с характерными изогнутыми прикладами, и смотрели на прибывших из-под тюрбанов с нескрываемой, дикой, первобытной ненавистью.

Да тут не то что любовью не пахло, вся персидская земля — это считай что территория ненависти, страха и нескончаемой борьбы за власть. И это Меншикову нужно было изменить. Как? Варианты были и он выбрал тот, который посчитал лучшим для России.

Александр Данилович повернул голову налево. Там пестрел немыслимыми шелками, парчой и золотом лагерь сопровождения законного наследника Сефевидов — шаха Тахмаспа II. Тонкие ароматы розовой воды и мускуса мешались здесь с кислым запахом застарелого страха. Шахские гвардейцы-курчи выглядели великолепно в своих кольчугах тонкого плетения, но держались нервно, то и дело косясь на третью силу.

А третья сила стояла прямо по центру, преграждая путь к цитадели. Это были люди Надир-кули бека — главного полководца Тахмаспа, чья слава бежала впереди него. Меншиков, чей глаз был наметан десятилетиями кровавых баталий, сразу оценил этих бойцов. Никакой лишней позолоты. Отличная кожа, вороненая сталь шамширов, круглые щиты за спиной и тяжелые мушкеты. Они не шумели, не переговаривались. Они напоминали волчью стаю, замершую в ожидании приказа вожака.

Преображенцы, ингерманландцы, повинуясь короткой команде, развернулись в линию, перекрыв выход к воротам, и единым слитным движением опустили приклады фузей на каменные плиты двора. Грохот удара эхом отразился от красных стен. Афганцы вздрогнули, похватавшись за кинжалы. Люди Надира лишь прищурились, не дрогнув ни единым мускулом.

— Располагаться, — приказал Меншиков, тяжело спешиваясь и передавая поводья денщику. — От фузей ни на шаг. Порох держать наготове, организовать дежурства. Мы на враждебной земле, в логове врага. Вот так и нужно считать!

Спустя час бывший или еще будущий светлейший уже входил в центральный шатер переговоров, разбитый на плоской крыше внутреннего донжона, откуда открывался вид на всю крепость. Под шелковым куполом гулял сквозняк, на медных жаровнях курился ладан.

Меншиков с подчеркнутым достоинством занял высокое складное кресло, принесенное его людьми. Напротив, на пышных тебризских коврах, восседали владыки растерзанного Востока.

Тахмасп II, молодой, изнеженный, с красивым, но поразительно безвольным лицом, нервно перебирал четки из крупных изумрудов. Ашраф-шах, чье лицо пересекал уродливый белесый шрам, сидел неподвижно, как гранитная глыба, изредка бросая на Тахмаспа взгляды, полные откровенного презрения.

Они готовы были вцепиться друг другу в глотки… И это бы произошло еще до прихода Меншикова — уж больно выгодная ситуация. Вот только Ашраф-шах уже понимал, что не Тахмаспа страшен, нет — Кули-хан, Надир. И как поведет себя последний было непонятно никому. Вот и получилось, что резни не произошло. А тут уже и русские пожаловали.

Внимание Александра Даниловича мгновенно и безошибочно приковал к себе другой человек. Он не сидел на коврах. Он стоял чуть позади правого плеча Тахмаспа, небрежно опираясь на эфес великолепного сабжа. Высокий, необычайно широкоплечий для перса, с хищным орлиным профилем и глазами, черными, глубокими и холодными, как обсидиан. Надир. Пока еще просто талантливый военачальник, но опытный Меншиков чуял пульсирующую власть, исходящую от этого человека, так же ясно, как чуял запах пороховой гари под Полтавой.

— Его Императорское Величество Петр Алексеевич, Император Всероссийский, коего Господь чудом уберег от смертного недуга на радость державе, шлет свои приветствия владыкам сих земель по праву сильного, — начал Меншиков через толмача, чеканя слова. Его голос, привыкший перекрывать рев пушек, гулял под сводами шатра. — Мой венценосный брат направил меня сюда, дабы окончательно утвердить границы в Гиляне и Мазендеране. И дабы сталью преградить путь туркам-османам, если те посмеют двинуться к Каспию.

— Русский царь сказал: «По праву сильного». Что же он имел ввиду? Что если он, ты, представляющий его, сильны, то и вы моими землями владеть можете? Но уже есть такие — афганцы.

Тахмасп начал говорить — долго, витиевато, обильно цитируя Фирдоуси, жалуясь на афганских узурпаторов и взывая к справедливости северного соседа. Ашраф слушал это пару минут, а затем грубо перебил шаха гортанным лающим выкриком на пушту. Началась яростная перепалка, клинки наполовину вышли из ножен.

Меншиков не вслушивался в их ругань. Он не сводил глаз с Надира. И Надир смотрел на него. Точнее, полководец медленно, почти осязаемо изучал русского князя, а затем его взгляд скользнул в решетчатое окно, туда, где внизу, во дворе, красными и зелеными пятнами замерли шеренги русских солдат. В черных глазах перса мелькнул холодный, математический расчет. Это был взгляд инженера, оценивающего прочность несущей балки перед тем, как ее обрушить.

Сперва Меншиков, который знал о разговоре государя и Кули-хана в Киеве, давал знаками понять, что пора бы те договоренности и выполнять. В какой-то момент, когда Александру Даниловичу уже откровенно надоело гримасничать, он понял…

«Этот начал свою игру… И он все понимает, но хотет в мутной воде большую рыбу поймать. Он не этому расфуфыренному мальчишке-шаху служит, — подумал Меншиков, чуть прикрыв глаза и доставая золотую табакерку с императорским вензелем. — Он примеряет корону на себя. И мы все — я, казаки, афганцы и сам Тахмасп — сейчас просто бревна на его пути»

Предварительный раунд прервался на вечерний намаз и трапезу. Было решено продолжить завтра, на большом совместном пиру прямо в главном каменном зале цитадели, где должен был быть подписан договор о перемирии.

Вернувшись в отведенные ему каменные покои на втором ярусе донжона, Меншиков наконец позволил себе снять камзол. Оставшись в мокрой голландской рубашке, прилипшей к мощной груди, он подошел к узкой бойнице. Солнце стремительно падало за горизонт, окрашивая глиняные стены Кала-и-Сурх в густой цвет запекшейся крови.

В тяжелую дубовую дверь тихо, без стука, скользнула неприметная фигура, сливающаяся с тенями. Аркадий, крещеный армянин из Астрахани, купец и по совместительству — глаза и уши Тайной канцелярии в Персии. Одни из… Но те глаза, которые смотрят для Меншикова по приказу царя.

— Докладывай, — не оборачиваясь, бросил князь, наливая себе в серебряный кубок подогретое вино со специями.

Аркадий подошел ближе. Его всегда невозмутимое лицо сейчас приобрело землистый оттенок, а голос был тише шелеста песка за окном:

— Хуже некуда, Ваша Светлость. Мы в западне.

Меншиков медленно повернулся, тяжело опершись кулаками о дубовый стол.

— Что выведал?

— Я поил кофе десятника из людей Ашраф-шаха. Афганцы думают завтра прямо на пиру, когда подадут шербет, зарезать Тахмаспа. Но это полбеды, они степные дикари, думают только на шаг вперед. Беда — это Надир-кули бек.

Аркадий нервно сглотнул, вытирая липкий пот со лба.

— Мои мальчишки-побродяжки шныряли по двору, высматривали. Люди Надира… они не отдыхают. Полчаса назад, под видом ремонта телеги, четверо кузнецов возились у главных ворот. Мальчишка видел: они вбили толстые стальные клинья прямо в петли массивных створок и обломали шляпки. Ворота заблокированы намертво. Их теперь даже пушкой не сразу выбьешь. Кала-и-Сурх заперта изнутри.

Брови Меншикова медленно, словно нехотя, поползли вверх. Нет, он не испугался, хотя опыт с Бековичем, тем, кого пригласил на переговоры хан Хивы и вырезал многих, а других верстал в рабство… Этот опыт все знали. А тут… Сам же попался, он — хитрейший из русских, как сам Меншиков считал.

А еще Меншиков был почти что уверен, что он тут, на этих переговорах главный. Ну не могут же переговорщики не знать, что на восточной границе с Персией стоит внушительное войско. Можно сказать, что русское, но нет. Это было среднеазиатское войско, ядром в котором были дивизии, подготовленные и укомплектованы русским оружием, пусть и устаревшим по сравнению с тем, какое поступало сейчас в армию России, но все же неплохими фузеями.

Двадцать пять тысяч пехоты и артиллерии, а еще и пятнадцать тысяч конных — это очень внушительно, если смотреть не на цифры, а на превосходство вооружения, тактик, подготовки, снабжения.

— Что еще?

— На крышах голубятен и всех четырех угловых башнях перед закатом сменились дозоры. Но пришли не лучники Тахмаспа, а стрелки Надира. Я видел длинные стволы и тлеющие фитили. Они заняли позиции так, чтобы их сектора обстрела перекрывали весь внутренний двор, где бивакуют ваши гвардейцы, и шатры Ашраф-шаха.

В каменном мешке комнаты повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь далеким ржанием коней во дворе. Меншиков сделал большой глоток пряного вина. Шестеренки в его уме, отточенном десятилетиями дворцовых интриг, стрелецких бунтов и Северной войны, сошлись.

— Завтрашний пир… — глухо произнес князь, глядя сквозь стену. — Он не собирается с нами торговаться. Этот волк решил задрать все стадо одним прыжком.

— К-каким прыжком, Ваша Светлость? — заикаясь, спросил армянин.

— Убивая Ашрафа, он уничтожает главного врага. Позволяя убить Тахмаспа — или делая это сам — он избавляется от слабой династии и становится единственным спасителем Персии. А наша смерть… — Меншиков усмехнулся. В этой усмешке не было ни капли веселья, лишь обнажился страшный оскал старого, матерого волка, зажатого в угол. — Вырезав русское посольство и гвардию, он оставит Каспийское побережье беззащитным. Император Петр далеко, войска растянуты. Только не могу понять, что в таком случае он хочет сделать с войском, что за нашими спинами на границе.

— Думаю, что Надир считает, что без вас оно разбежится, — выдал не самую глупую мысль лазутчик.

— Может и так… это ошибка, но кто сказал, что Надир умеет все просчитывать?

Александр Данилович резко, по-молодому оттолкнулся от стола и шагнул к дверям.

— Позови ко мне Трубецкого и сотника донцов. Живо! Да пусть идут по одному, не привлекая внимания.

Когда тень армянина растворилась в коридоре, Меншиков подошел к своему походному кованому сундуку. Откинув крышку, он достал из бархатного гнезда тяжелый двуствольный седельный пистолет — шедевр тульских мастеров, лично подаренный государем Петром. Светлейший проверил кремни, продул полки и с сухим щелчком взвел оба курка.

— Думаешь обхитрить старого лиса, Надир-кули бек? — прошептал Меншиков, вглядываясь в темнеющий, запертый двор Кала-и-Сурх. — Думаешь, русские бараны пришли на заклание? Изволь. Завтра я покажу тебе, как гуляют на поминках в государстве Российском.

* * *

В шатре шаха Тахмаспа II пахло розовым маслом, страхом и прокисшим вином, которое юный владыка пил, презрев запреты Пророка, чтобы унять дрожь в руках. Он никогда не был бойцом. Но и не сказать, что оставался глупцом.

Шах Великого Ирана, или того, что осталось от этого государства, особенно после того, как русские взяли Каспийское море в «окружение», как афганцы захватили ряд территорий, он видел, что держава, как та телега, что сорвалась с горы, летит и ударяется о камни, разваливаясь на щепки. Но что поделать?

Оставалось только довериться сильным, обещая им все, и даже больше, кроме того самого трона, который оставался бы лишь стулом, не имеющим власти. Таким был Кули…

Тахмасп полулежал на горе шелковых подушек, кутаясь в парчовый халат, несмотря на духоту. Еще не произошел то падение температуры, которое предвещает ночь. Еще раскаленные камни не остыли до ледяного холода.

Перед ним, широко расставив ноги в запыленных сапогах, стоял Надир-кули бек. Полководец возвышался над своим номинальным повелителем, как скала над испуганной птицей. Полы его походного чекменя были откинуты, открывая рукоять тяжелого шамшира.

— Ты безумец, Надир, — прошептал Тахмасп, сжимая золотой кубок побелевшими пальцами. — Меншиков — это цепной пес Петра. А этот русский Искандер сейчас страшен, как никогда. Если мы тронем Светлейшего князя, Петр придет сюда и 0сотрет Иран в пыль! Нам нужно договориться с русскими, чтобы они помогли уничтожить Ашрафа и вернули мне Исфахан!

Надир усмехнулся. В этой усмешке скользнуло нескрываемое презрение.

— Мой повелитель слишком добр и потому слеп, — голос Надира рокотал, как камнепад. — Ашраф — это бешеная собака. Ее нужно просто пристрелить. Но русские… Русские — это медведь, который уже положил лапу на наш Север, на Гилян и Мазендеран. Если мы отдадим им побережье Каспия сейчас, завтра они придут в Тебриз, а послезавтра — в сам Исфахан.

Он усмехнулся, готовясь напомнить о главной страшилке для шаха, причем и не выдуманной.

— Я говорил тебе, что предложил мне царь Петр? Убить тебя, вырезать всех твоих людей и близких, чтобы стать джином, исполняющим желания русских, сдать им Иран, принять вассальную клятву.

— Да! — выкрикнул шах! — Но разве не выход, чтобы ты меня не убивал, а мы стали верны русским? Так и свои земли отобьем, и еще турок потесним. А уже потом… Это ли не хитрость?

— Хитрость… но потом прибудет этот Меншиков наместником, запрет тебя, великий в клетке…

— Не сметь! — выкрикнул пока еще номинальный правитель.

— Прости, великий. Но слова, которые недосказанные могут заставлять совершать ошибки, — вроде бы и повинился Надир, но так, что никакого уважения не выказал.

Надир сделал шаг вперед, нависая над шахом.

— Сейчас или никогда, мой повелитель. Петр Великий, кем бы он ни был, человеком или джинном в людском обличье, завяз на Западе. У него тяжелейшая война с Османами на Балканах и на Кавказе. Его империя истекает кровью, сражаясь с турками. Турецкий султан стягивает туда все силы. У Меншикова здесь, в Иране, только горстка людей и растянутые коммуникации. А то, что у него стоит на границе, так если увидят хивинцы, бухарцы, малые и большие жусы, что Великий Иран жив, не посмеют с нами воевать. Россия — далеко. Мы — рядом. Если мы ударим сейчас — мы вышвырнем урусов в море. Если проявим слабость — Каспий станет русским озером навсегда, и тогда их не остановит уже ничто.

Тахмасп нервно сглотнул.

— Но как? Я помню донесения… Петр прозорлив. Он словно видит сквозь время.

— Видит? Возможно, — глаза Надира опасно сузились. — Год назад, в Киеве, я имел честь смотреть в глаза этого вашего Петра Великого. Говорят, он знает будущее… Что ж, возможно, этот странный Государь действительно провидец. Когда мы встретились, он смотрел на меня так, будто знал, кем я стану. Но каким бы провидцем он ни был, он поверил мне. Я склонил голову. Я клялся ему в вечной дружбе, я убедил его, что Надир-кули бек будет самым верным мечом России на Востоке. Я усыпил этого медведя. Я заставил его поверить, что Персия будет покорной.

Надир положил ладонь на эфес сабли.

— В Киеве я купил нам время, мой шах. И это время пришло. Завтра на пиру мы обезглавим и афганцев, и русских. Меншиков умрет первым. А Петр Великий… пусть он в своем Петербурге подавится моим предательством, когда узнает, что его лучшего полководца и друга скормили стервятникам Хорасана.

Тахмасп закрыл лицо руками, понимая, что уже ничего не решает. Надир, не прощаясь, круто развернулся и вышел из шатра в сгущающуюся тьму двора, где его люди уже заколачивали железные клинья в петли крепостных ворот.

— Я не позво…

— Не говори, шах, того, что сделать не сможешь, не топи свое величие в море слез, — перебил Тахмаспа Надир.

А потом он резко развернулся и вышел.

— Охранять… и помните, кому вы верны! МНЕ! — сказал он охране шаха.

И они поклонились.