Илья

Я кладу трубку и ору.

В голос. Во всю мощь. Так, что стены дрожат. Так, что луна на потолке, кажется, сейчас осыплется штукатуркой. Я хватаю со стола пустую кружку и швыряю её в стену. Вдребезги. Осколки летят на пол. Мало. Беру ещё одну. Ещё. Вся посуда, что была на кухне, летит в стену. Грохот. Звон. Я крушу всё, что попадается под руку. Стул — в стену. Подушку с дивана — в окно. Она не долетает, падает на пол. Плевать.

Она не виновата. Её телефон взломали. Через мои розы. Через мой подарок. Какая-то крыса залезла в её жизнь и вывернула наизнанку всё, что было между нами. Мою мать. Моё детство. Мою боль. Всё, что я доверил только ей. И она теперь там, в своей однушке, одна. Думает, что я ей не верю. Думает, что я считаю её предательницей. А я, вместо того чтобы защищать, задавал ей дурацкие вопросы. «Кому ты могла рассказать?» Придурок. Конченый придурок.

Я хватаю телефон. Набираю Михалыча.

— Михалыч. Где этот Барков?

— Илья, ты чего?

— Где. Этот. Барков.

— Не смей. Только не сейчас. Ты под следствием после драки с Костяном, ещё одна выходка — и тебя дисквалифицируют. Бой, титул — всё к чёрту.

— Мне плевать на титул! Эта тварь влезла в её телефон! В мой разговор с ней! Он вытащил мою мать на всеобщее обозрение! Я его уничтожу!

— Илья, послушай…

— Нет, это ты послушай! — Я ору в трубку. — Ты нашёл хакера. Ты узнал правду. Теперь дай мне адрес Баркова. Я сам с ним поговорю. По-мужски.

— И сядешь за нападение на журналиста. Прекрасный план. Браво. — Михалыч орёт в ответ. — Думай головой, Самарин! Не кулаками! Ты хочешь её вернуть? Хочешь всё исправить? Тогда не Баркова ищи — ищи способ доказать ей, что ты веришь! Что ты с ней! Что ты не тот мудак, который спрашивал «кому ты могла рассказать»!

Я замолкаю. Дышу как загнанный бык. Руки дрожат. Костяшки на левой всё ещё не зажили после стены, а я уже хочу разбить их снова.

— Я организую пресс-конференцию, — говорит Михалыч тише. — Завтра в три. Ты выйдешь и расскажешь всё. Как есть. Про розы, про взлом, про Баркова. Про неё. Публично. Это единственный способ всё исправить.

— Делай.

— Сделаю. А ты — к ней. Сейчас. Не по телефону. Лично. Скажи, что ты веришь. Что ты никому не дашь её в обиду. И не смей орать на неё, понял? Она не виновата. Она жертва.

— Я знаю.

— Тогда вперёд. И надень чистую футболку.

Я сбрасываю. Смотрю на разгромленную кухню. Осколки. Щепки. Подушка на полу. Я дышу. Медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Потом иду в спальню. Натягиваю чистую футболку. Беру ключи. Выхожу.

Машина ревёт. Я гоню по ночной Москве, и каждая сволочь, которая меня подрезает, получает такой отборный мат в свой адрес, что стёкла запотевают. Я ору на светофоры. Я бью ладонью по рулю. Я представляю лицо Баркова и мечтаю, чтобы он оказался сейчас передо мной. Я бы ему показал, что бывает с теми, кто трогает моих людей.

Но сейчас — не он. Сейчас — она.

Я паркуюсь у её дома. Обычная многоэтажка. Обшарпанный подъезд. Домофон. Набираю номер. Гудки. Она не отвечает. Я набираю снова. Снова. Снова. Я не уйду. Я буду стоять здесь хоть всю ночь.

Щелчок.

— Да? — голос глухой, безжизненный, меня прям простреливает от этого голоса.

— Наташ. Это я. Открой.

— Зачем?

— Я знаю правду. Ты не виновата. Я люблю тебя, и я никуда не уйду. Открой, пожалуйста, или я вынесу эту чёртову дверь.

Пауза. Потом щелчок. Дверь открывается.

Я взлетаю по лестнице. Третий этаж. Дверь приоткрыта. Она стоит на пороге. В толстовке. Волосы распущены. Глаза красные. Она плакала. Моя Наташа. Которая никогда не плачет. Плакала. Из-за меня. Из-за той мрази, которая влезла в её телефон. Из-за всего.

Я захожу. Закрываю дверь. Смотрю на неё. Квартира маленькая. Однушка. Обшарпанные обои. Старая мебель. На подоконнике — белые розы в вазе. Завяли. Она их не выбросила.

— Михалыч нашёл хакера, — говорю я. Голос всё ещё рычит. Я не могу его успокоить. — Его зовут Филин. Барков заплатил ему, чтобы взломать твой телефон. Через ссылку под видом доставки роз. Тех самых роз, что я тебе подарил. Ты перешла по ней — и эта тварь получила доступ к твоим звонкам. К нашим разговорам. Ко всему. Про мать. Про пожар. Про нас. Всё, что попало в статью, — это он. Не ты. Ты никому ничего не рассказывала. Ты не виновата.

Она слушает. Лицо бледное. Пальцы сжимают рукава.

— Я знаю, — говорит она тихо.

— Знаешь⁈

— Илья, ты совсем дурак? Естественно я знала, что не рассказывала. Я тебе говорила об этом.

— Чёрт! Да, ты говорила! — почти кричу. — А я, придурок, не верил! Я кивал, говорил «я верю», а сам смотрел на тебя и думал: «А вдруг?» Я задавал тебе дурацкие вопросы! Я мучил тебя! Вместо того чтобы просто обнять и сказать: «Я с тобой, мы разберёмся, я никому не дам тебя в обиду»! Я вёл себя как последний мудак!

— Илья…

— Нет, дай я скажу! — провожу рукой по лицу. — Ты открылась мне. Ты рассказала то, что не рассказывала никому. Ты доверила мне свой страх. Свою боль. А я… Я не смог тебе поверить. Потому что я трус. Потому что я привык, что все предают. Потому что я жду удара в спину даже от тех, кто меня любит. Это неправильно. Это дерьмово. И я прошу прощения.

Она молчит. Смотрит на меня. Глаза мокрые.

— Ты меня слышишь, Наташ? — делаю шаг к ней. — Ты не виновата. Я знаю это теперь точно. Не потому, что Михалыч нашёл хакера. А потому что я тебя знаю. Ты не могла. Ты единственный человек, который никогда меня не предавал. А я тебя обидел. И я не знаю, как это исправить. Но я готов на всё.

— На всё? — переспрашивает она.

— На всё. Хочешь — откажусь от боя. Хочешь — уйду из спорта. Хочешь — при всех скажу, что ты не виновата. Завтра. На пресс-конференции. Михалыча уже организовывает. Я выйду и расскажу правду. Про Баркова. Про взлом. Про нас. Всё. Если ты позволишь.

Она смотрит на меня. Долго. Очень долго. Я стою и жду. Я, Илья Самарин, который никогда никого не ждал. Который всегда бил первым. Я стою и жду, что она скажет.

— Ты правда это сделаешь? — спрашивает она.

— Сделаю. Я уже решил.

— Это возможно разрушит твою карьеру.

— Плевать. Ты важнее.

Она отворачивается. Подходит к окну. Смотрит на розы, на завядшие лепестки. Молчит. Я не давлю. Жду.

— Я не знаю, смогу ли я снова тебе доверять, — говорит она наконец.

У меня внутри всё обрывается. Но я киваю.

— Я понимаю.

— Ты разбил что-то. То, что было между нами. Я не знаю, склеится ли это обратно.

— Я понимаю, — делаю шаг назад. — Я уйду, если ты хочешь. Я не буду давить. Но я хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. И я буду ждать. Столько, сколько нужно.

Она поворачивается. Смотрит на меня. В глазах боль.

— Завтра, — говорит она. — Пресс-конференция. Я приду.

— Правда?

— Правда. Я хочу это видеть.

Я выдыхаю. Хочу подойти. Обнять. Но не могу. Она не готова. Я вижу.

— Я заеду за тобой. В два.

— Хорошо.

Я иду к двери. Оборачиваюсь.

— Наташ.

— Что?

— Прости меня, я мудак…

Она молчит. Я выхожу.

Дверь закрывается, спускаюсь по лестнице, сажусь в машину. И только тогда позволяю себе выдохнуть. Она не выбросила розы. Она придёт завтра. У нас есть шанс.

Я завожу мотор. Завтра я всё исправлю. Или умру, пытаясь.