Наташа

Я захожу в квартиру и закрываю дверь.

Щелчок замка, тишина, прислоняюсь спиной к двери и медленно сползаю вниз. Сажусь на холодный пол прямо в куртке. Прямо в уличной обуви. Я не чувствую холода. Я вообще ничего не чувствую.

В квартире темно. Только свет уличного фонаря пробивается сквозь шторы — жёлтая полоса на полу, на стене, на моих руках. Я смотрю на свои руки. Они всё ещё помнят его тепло. Его плечи. Его спину. Его шрамы. Я массировала их. Я знаю каждый. Я могла бы нарисовать их с закрытыми глазами.

Теперь я их не коснусь. Никогда.

Я сбрасываю кроссовки. Они падают с глухим стуком — одна, вторая. Я не ставлю их ровно. Какая разница. Прохожу на кухню. Наливаю воды. Руки дрожат. Стакан стучит о край графина. Вода проливается мимо — лужица на столе, тёмная, как маленькое озеро. Я смотрю на неё и не вытираю.

Пью. Вода холодная. Внутри — пустота. Холоднее воды.

Сажусь на стул. В куртке. В той самой, в которой была в парке. Когда он взял меня за руку. Когда поцеловал. Когда сказал: «Я хочу тебя. Очень». Я не снимаю её. Она всё ещё пахнет им. Или мне кажется. Может, уже не пахнет. Может, запах только в моей голове. Как и всё остальное.

В голове крутится наш разговор. Я прокручиваю его снова и снова, как заезженную пластинку. «Я тебе верю». «Правда?» «Правда». А потом — его глаза. Он смотрел на меня и не верил. Я видела. Я слишком хорошо его знаю. Я слишком долго изучала его лицо — сначала как врач, потом как женщина. Я знаю каждую его эмоцию. И в тот момент я видела сомнение. Он хотел верить. Но не мог.

«Кому ты могла рассказать?» «Может, коллеге?» «Может, соседке?»

Да никому я не рассказывала. Я вообще ни с кем не говорила о нас. У меня нет подруг. У меня нет коллег. У меня есть только он. Был.

После пожара все исчезли. Лена, с которой мы дружили со школы, сказала: «Ой, Наташ, мы бы помогли, но у нас сейчас сложно». И пропала. Игорь, коллега из «Восстановления», который всегда говорил «ты только скажи, я помогу», перестал отвечать на звонки. Даже арендодатель — тот самый, который повесил на меня долг, — и тот не звонил. Только через суд. Они все смотрели на меня и видели проблему. Головную боль. Человека, у которого всё плохо и который может попросить взаймы.

Я перестала просить. Я перестала верить. Я сказала себе: «Ты сама. Только сама. Никто не поможет. Никто не придёт. Никто не спасёт».

А потом пришёл он. Спас. Вырубил Костяна. Проводил до машины. Сказал: «Езжай аккуратно». Я не хотела ему верить. Я сопротивлялась. Я ставила рамки. Я запрещала себе чувствовать. Но он пробил всё. Своими дурацкими анекдотами. Своими розами. Своей луной на потолке. Своим «я никогда никому этого не говорил. Только тебе».

Я поверила. Я открылась. Я рассказала ему то, что не рассказывала никому. Про пожар. Про долги. Про страх. Про одиночество. Я доверила ему всё. А он…

Я встаю. Подхожу к окну. Там розы. Те самые. Пятнадцать белых роз. Они уже завяли. Лепестки осыпались на подоконник — белые, сухие, как прошлогодний снег. Я смотрю на них и вспоминаю утро, когда их принесли. Курьер. Высокий парень с коробкой. «Доставка для вас. Распишитесь». Я спросила: «От кого?» Он сказал: «Не могу знать. Не указано». Но я знала. Я сразу знала, что это он.

Я стояла с этим букетом и улыбалась. Я говорила вслух: «Ну, Самарин». И это было так глупо, так по-девчачьи, так не похоже на меня. Но мне нравилось. Мне нравилось, что он думает обо мне. Что он хочет меня порадовать. Что он — тот самый упрямый боец — не сдаётся, даже когда я ставлю рамки.

Я провела пальцем по лепесткам. Они были нежные. Как его губы.

Теперь они сухие. Ломаются от прикосновения. Я беру один лепесток — он рассыпается в пыль.

Я думаю: «Может, это всё было ненастоящее. Может, я придумала себе любовь. Может, он никогда мне не верил. Может, я для него просто работница. Просто массажистка. Просто удобный вариант».

Но я знаю — это неправда. Я видела его глаза. Я чувствовала его дрожь. Я слышала его голос, когда он сказал: «Я люблю тебя». Это было настоящее. Это было самое настоящее из всего, что со мной случалось.

И именно поэтому сейчас так больно. Потому что настоящее — сломалось.

Я сажусь на диван. Поджимаю ноги. Обхватываю колени руками. В квартире прохладно — батареи греют плохо, как всегда. Но мне не холодно. Мне никак. Я смотрю в стену и вижу там не обои в цветочек, которые я ненавижу. Я вижу его. Как он стоит на крыльце и ждёт меня. Как он лежит на массажном столе и кряхтит. Как он падает с этого стола и тянет меня за собой. Как он показывает мне луну на потолке.

Он сказал: «Теперь это наша луна».

Наша. Теперь — только его. Я больше её не увижу.

Слёзы приходят без предупреждения. Просто в какой-то момент я чувствую, как по щеке ползёт горячая капля. Потом ещё одна. И ещё. Я не вытираю их. Я даю им течь. Я плачу. Я — Наталья Витальевна, которая не плакала с пожара, которая не плакала после Костяна, которая не плакала, когда арендодатель подал в суд, — плачу навзрыд. Плечи трясутся. Дыхание сбивается. Зажимаю рот ладонью, чтобы не выть в голос — здесь тонкие стены.

Я плачу о маме, которая умерла, когда мне было десять. Я плачу о квартире, которая сгорела. Я плачу о друзьях, которые исчезли. Я плачу о себе — той, которая построила такую прочную броню и позволила одному-единственному человеку её сломать.

Я плачу о нём. О нас. О том, что мы могли бы быть счастливы. О том, что кто-то украл это у нас.

Плачу долго. Минут десять. Может, двадцать. Может, час. Время течёт странно — как вода, как слёзы, как всё, что сейчас не имеет значения.

Когда слёзы заканчиваются, я чувствую себя пустой. Выжатой. Как те розы на подоконнике — сухой и ломкой. Я встаю. Иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Долго. Пока лицо не начинает гореть. Смотрю на себя в зеркало.

Красные глаза. Мокрые щёки. Пучок растрепался. Под носом — красное. Я выгляжу ужасно. Я выгляжу как человек, которого разбили.

— Ты справишься, — говорю я своему отражению. Голос хриплый. Чужой. — Ты всегда справляешься. Завтра ты встанешь и пойдёшь дальше. Без него. Как раньше. Ты сможешь.

Отражение молчит. Оно мне не верит.

Выключаю свет. Ложусь в кровать. Она холодная. Слишком большая для меня одной. Я натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза.

И вижу его.

Как он спит. Как он улыбается. Как он тянется ко мне. Как он говорит: «Я люблю тебя». Как он смотрит с сомнением. Как отдаляется.

Открываю глаза. Смотрю в потолок. Там нет луны. Там старая люстра и трещина, которая тянется от угла к центру. Как моя жизнь.

Я закрываю глаза. Думаю: «Завтра я выброшу розы. И его забуду. Попробую».

Но я знаю: не выброшу.

И не забуду.