Илья

Она приезжает через час.

Я слышу, как «Тойота» тормозит у ворот. Слышу, как хлопает дверца. Слышу её шаги по гравию. Я стою на крыльце и жду. Холодно. Ноябрь. Ветер. Я не чувствую холода.

Она подходит. Пучок на затылке. Толстовка. Глаза красные. Она плакала. Я вижу. Даже сейчас, после всего, она собралась, причесалась, надела свою обычную одежду — как броню. Но глаза выдают. Она плакала.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

Я пропускаю её в дом. Она заходит. Ставит сумку у двери. Не раскладывает массажный стол. Не достаёт масла. Просто стоит посреди гостиной — прямая спина, руки скрещены. Ждёт.

— Чай будешь? — спрашиваю я.

— Нет.

— Кофе?

— Илья.

Я замолкаю. Она смотрит на меня. И я вижу — она боится. Она не знает, что я скажу. Она думает, что я её обвиняю. И я не знаю, как её переубедить.

— Я не знаю, как это утекло, — говорю я. — Но я тебе верю. Правда верю.

— Правда? — Наташа вглядывается в моё лицо.

— Правда. Ты не могла. Я знаю тебя.

Она выдыхает. Чуть расслабляется. Но не до конца.

— Тогда зачем ты меня позвал? Просто чтобы сказать это?

— Просто чтобы увидеть, — я делаю шаг к ней. — Чтобы ты была здесь. Чтобы мы вместе подумали.

— О чём? — она снова хмурится. — Я не знаю, как это попало к Баркову. Я не рассказывала никому. Вообще никому. Я даже… — замолкает.

— Что?

— Я даже подругам не рассказывала про нас. Потому что у меня нет подруг. Потому что я никому не доверяю. Я тебе рассказывала — после пожара все отвернулись. Я с тех пор одна. И ты…

Она замолкает. Я вижу, она пытается подобрать слова.

— Ты единственный, кому я открылась. За эти годы. Понимаешь? Ты. Больше никто.

— Понимаю.

— Тогда почему… — Она смотрит на меня. В глазах — боль. — Почему ты смотришь на меня так?

— Как?

— Как будто проверяешь. Как будто ждёшь, что я сейчас признаюсь.

Я отвожу взгляд. Она права. Я смотрю на неё и ищу трещину. Я не хочу. Но внутри сидит этот червяк. «Кто ещё знал? Только она. Больше никто».

— Наташ. — Я тру лицо ладонью. — Я просто пытаюсь понять. Как. Я никому не рассказывал про мать. Вообще никому. Даже Михалыч не знал. А теперь это в интернете. И про падение со стола. И про розы. Это знали только мы.

— Ты думаешь, что я…

— Я не думаю! — Я почти кричу. — Я не хочу думать! Но факты…

— Факты⁈ — Она вскидывает голову. — Факты — это то, что я спала с тобой! Что я была здесь! Что я любила тебя! А теперь ты стоишь и говоришь про факты, как будто я — подозреваемая!

— Я не говорил этого.

— Ты не говорил. Но ты думаешь.

Я молчу. Она попадает в точку. Я не говорю — но думаю. Я не хочу — но думаю. И она видит это. Видит и отступает на шаг.

— Кому ты могла рассказать? — спрашиваю я. — Случайно. Невольно. Может, коллеге из «Восстановления»? Может, соседке?

— У меня нет коллег. И с соседями я не общаюсь.

— А Михалычу? Может, ты с ним говорила?

— Михалычу⁈ — Она смотрит на меня как на сумасшедшего. — Это же он мне звонил сегодня! Это он спрашивал, не рассказывала ли я кому-то! И я ему сказала то же самое, что и тебе: я никому не рассказывала!

— Тогда как⁈

— Я не знаю как! — она кричит. Впервые. За все эти недели — впервые она кричит на меня. — Я не знаю, Илья! Может, за мной следили! Может, телефон взломали! Может, кто-то подслушал! Я не знаю! Но я этого не делала!

Наташа замолкает. Тяжело дышит. Руки дрожат. Я смотрю на неё и понимаю: она говорит правду. Я знаю это. Я чувствую это. Но где-то внутри — всё ещё червяк. Маленький. Противный. «А вдруг?»

— Может, тебе тогда не стоило сюда приезжать, — говорю я.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Я не это хотел сказать. Я хотел сказать: «Прости. Я верю. Давай разберёмся вместе». Но я сказал другое.

Она замирает. Смотрит на меня. В глазах — что-то ломается.

— Ты прав, — говорит она тихо. — Не стоило.

Она наклоняется. Подхватывает сумку. Идёт к двери.

— Наташ, подожди…

— Нет. — Она не оборачивается. — Ты уже всё сказал.

— Я не это имел в виду!

— Имел. — Она поворачивается. Лицо — белое, губы — тонкая линия. — Ты позвал меня. Сказал: «Я верю». А сам всё это время искал доказательства. Ждал, что я сейчас расколюсь и признаюсь. Но мне не в чем признаваться, Илья. Я не виновата. И я не собираюсь оправдываться за то, чего не делала.

— Я верю тебе!

— Нет. — Она качает головой. — Ты хочешь верить. Но не веришь.

Она открывает дверь. Холодный ветер врывается в дом. Я стою как прибитый.

— Если ты сейчас уйдёшь… — начинаю я.

— Что? — Она оборачивается на пороге. — Что ты сделаешь? Выгонишь меня? Уволишь? Позвонишь Михалычу?

— Я люблю тебя.

Она замирает. Смотрит на меня. Долго. Очень долго.

— Я знаю, — говорит она наконец. — Я тоже тебя люблю. Но этого недостаточно.

Она выходит. Хлопает дверь. Взрывается мотор «Тойоты». Тишина.

Я стою посреди гостиной. Один. Под луной на потолке. Наша луна. Я смотрю на неё и думаю: «Я идиот. Я конченый идиот. Я потерял её. Я сам её потерял».

Я беру телефон. Набираю Михалыча.

— Алло.

— Найди, кто это сделал. — Голос хриплый. Чужой. — Найди эту крысу, Михалыч. Иначе я её потеряю.

— Уже работаю, — отвечает он. — Я найду.

Я кладу трубку. Сажусь на пол. Прямо там, где мы лежали с ней и смотрели на луну.

И жду.