Илья

Я просыпаюсь первым.

Сосны качаются за стеклом. В доме тихо. Но это другая тишина не та, что была последние полгода. Не пустая. Живая.

Потому что рядом она.

Наташа спит. Свернулась калачиком под моим одеялом. Волосы разметались по подушке — она вчера распустила свой вечный пучок, и я впервые увидел их такими. Светлые, длинные, чуть волнистые. У неё веснушки на носу — я не замечал их раньше. Или замечал, но не позволял себе рассматривать. А теперь я могу рассматривать сколько угодно. И трогать. И целовать. И никому не отдам.

Эта мысль приходит откуда-то изнутри — тяжёлая, горячая, собственническая. Моя. Она теперь моя. Я никому её не отдам. Ни Костяну, ни Кротову, ни какому-нибудь другому мужику, который решит на неё посмотреть. Она лежит в моей постели. В моём доме. Под моей луной.

Я даже не думал, что могу такое чувствовать. Раньше я хотел — и брал. Женщины были как бои: короткие, яркие, забытые наутро. Я не ревновал. Я не хотел видеть их снова. Они уходили — и хорошо.

А эту я не отпущу. Никуда. Никогда.

Она шевелится. Ресницы дрожат. Открывает глаза — тёмные, сонные, ещё не сфокусированные. Видит меня.

— Привет, — говорит она. Голос хриплый со сна.

— Привет.

Смотрю на неё — и в груди что-то сжимается. Не больно. Приятно. Так, как никогда не было.

— Ты давно проснулся?

— Не знаю. Минут десять. Может, час, — я провожу пальцем по её плечу. Кожа тёплая, гладкая. Моя. — Лежал и смотрел на тебя.

— Звучит жутко.

— Это приятно. Ты даже не представляешь, как приятно.

Она чуть улыбается. Не той сдержанной улыбкой, что на сеансах. Открытой. Тёплой. Но глаза — внимательные. Она всё ещё думает. Всё ещё оценивает. Она не оттаяла до конца. Но я растоплю. Я упрямый.

— А ты никуда не уехала, — констатирую я.

— Ты не просил.

— А если бы попросил?

— Ну не знаю, — она отводит взгляд. — Может, и уехала бы.

— Врушка.

Она смотрит на меня. Бровь приподнята.

— Ты всегда такая, — говорю я. — Строгая, правильная. «Я вам не подружка, Самарин». «Это ничего не меняет». А сама осталась.

— Это ничего не меняет, — повторяет она. Но уже тише. И без убеждения.

Я наклоняюсь и целую её. Медленно. Вкус сна на её губах — тёплый, чуть сладкий. Она отвечает. Её пальцы касаются моего лица — легко, почти невесомо. Я углубляю поцелуй — и чувствую, как внутри поднимается волна. Та самая. Горячая. Собственническая. Моя.

Отрываюсь.

— Есть хочешь?

— Немного.

— Я приготовлю.

— Ты? — Наташа приподнимает бровь. Второй раз за утро. Мне нравится, как она это делает.

— А что? Я умею. Яичница, тосты, кофе. Лежи, я скоро.

Встаю, натягиваю шорты, иду на кухню, открываю холодильник: яйца, молоко, масло. Хлеб в хлебнице. Кофе в лоток кофемашины. Начинаю готовить и чувствую себя полным идиотом. Потому что я никогда не готовил завтрак женщине. Никогда. А тут стою, взбиваю яйца и думаю: «Ей понравится? Не пересолил? Может, ещё сок? У меня нет сока. Чёрт».

Наташа входит на кухню через десять минут. В моей футболке. Старой, с логотипом UFC. Она висит на ней как платье — до середины бедра. Я замираю с лопаткой в руке.

Она в моей футболке. В моём доме. После нашей ночи. И вид у неё — сонный, растрёпанный, домашний. Мой.

— Что? — она смотрит на меня невинно и словно нарочно хлопает глазками.

— Тебе идёт.

— Футболка?

— Ты в моей футболке, — я ставлю лопатку, подхожу к ней и кладу руки на талию. — Это самое сексуальное, что я видел в жизни.

— Ты просто голодный.

— Я голодный. Но не в этом смысле.

Она смеётся. Утыкается лбом в моё плечо. Я обнимаю её. Держу. Моя женщина.

Завтракаем. Яичница кривоватая, тосты чуть подгорели. Она ест и говорит «вкусно». Я верю.

— Какие у тебя на сегодня планы? — спрашиваю я.

Она чуть запинается. Ложка замирает на полпути.

— У меня… несколько вызовов.

— Врушка.

— Что?

— Врушка, — повторяю я. — Я спрашивал у Михалыча. Ты сейчас только мой физиотерапевт и массажист. По контракту. Других пациентов нет.

Она краснеет. Отводит взгляд. Я вижу, как румянец ползёт по щекам — тот самый, который я обожаю.

— Я не хотела, чтобы ты думал…

— Чтобы я думал что? — Я наклоняюсь ближе. — Что ты свободна? Что ты можешь остаться?

— Это не профессионально.

— К чёрту профессиональность, Наташ. Ты осталась вчера. Останься сегодня. Останься на весь день.

— У меня правда есть дела…

— Какие?

Она молчит. Смотрит на меня. Я вижу, как внутри неё борются две Наташи: та, что хочет остаться, и та, что помнит про рамки. Первая побеждает. Но и вторая не сдаётся.

— Хорошо. На день. Но только до вечера.

— До вечера, а там посмотрим.

Она качает головой. Но улыбается.

После завтрака Наташа моет посуду. Я подхожу сзади. Обнимаю. Прижимаюсь к её спине. Вдыхаю запах — её шампунь, моя футболка, она сама. Она замирает.

— Илья…

— Что?

— У меня тут посуда.

— Подождёт.

Я целую её в шею. В то самое место, где бьётся венка. Она вздыхает. Откидывает голову мне на плечо. Мои руки скользят по её талии, по бёдрам. Футболка задирается.

— Ну дай мне хотя бы домыть, — шепчет она, голос уже не ровный, дрожит.

— К чёрту эту посуду. Я тебя хочу. Я всегда тебя хотел. Ты даже не представляешь, как сильно.

— Представляю, — Наташка поворачивается ко мне. Смотрит снизу вверх. Глаза тёмные, затуманенные. — Я тоже.

И это «я тоже» — не про любовь. Она ещё не готова сказать это. Но я слышу то, что она не говорит. Слышу в её дыхании. В её пальцах, которые ложатся на мою грудь. В её губах, которые приоткрываются навстречу.

Я подхватываю её на руки. Она ойкает.

— Ты обещал быть нежным.

— Я буду. Сначала.

Я несу её в спальню. Опускаю на кровать. Она смотрит на меня снизу вверх — в моей футболке, с растрёпанными волосами, с румянцем на щеках. И я думаю: «Моя. Только моя. Никому не отдам».

Я ложусь рядом. Не спешу. Я хочу, чтобы она запомнила каждую секунду. Чтобы ни один другой мужик — если вдруг такой появится — не смог дать ей то, что даю я.

Я стягиваю с неё футболку — медленно, как обёртку с подарка. Она не прячется. Просто смотрит на меня. Я провожу губами по плечу. По ключице. Ниже.

— Ты пахнешь мной, — говорю я. — Теперь всегда будешь пахнуть мной.

— Собственник.

— Да. Я собственник. Я хочу, чтобы ты была моя. Вся. Полностью. Чтобы ты ни о ком больше не думала. Чтобы ты хотела только меня.

— Я только тебя и хочу, — вырывается у неё.

И это правда. Я вижу. Я слышу.

Целую её — глубоко, жадно. Она отвечает. Её руки обнимают меня, притягивают ближе. Мои ладони скользят по её телу — везде, где могут достать. Я хочу запомнить каждую родинку. Каждый изгиб. Каждую точку, от которой она задерживает дыхание.

Я вхожу в неё — медленно, бережно. Как вчера. Но сегодня я смотрю ей в глаза. Я хочу видеть каждую эмоцию. Каждую вспышку. Каждую секунду.

— Ты моя, — шепчу я. — Скажи.

— Твоя.

— Ещё.

— Твоя. Только твоя.

И я уже не могу сдерживаться. Нежность перерастает в страсть. Медленные волны — в шторм. Я вбиваюсь в неё, и она стонет — громко не стесняясь. Её ногти впиваются в мои плечи. Её дыхание — рваное, частое. Моё имя срывается с её губ — и я чувствую, как она взрывается. Как её тело сжимается вокруг меня. Как она выкрикивает что-то — то ли моё имя, то ли просто крик.

И я взрываюсь следом. Волна накрывает меня с головой — горячая, ослепительная. Моя. Только моя.

Я рушусь на неё. Дышу. Хриплю. Держу и улыбаюсь. Я, Илья Самарин, трёхкратный чемпион, улыбаюсь как идиот. Потому что она сказала «твоя». Потому что она здесь. Потому что она моя.

Мы лежим под луной на потолке. Я глажу её по волосам. Она прижимается ближе.

— Остаёшься до вечера? — спрашиваю я.

— Илья, не дави на меня, я и так чувствую, словно сама себя предала.

— Забей, это вообще не так. Просто знай, что я хочу, чтобы ты осталась навсегда.