Наташа

Когда доезжаем до его дома и входим внутрь, Илья закрывает дверь и поворачивается ко мне.

В доме тихо. Только наше дыхание — громкое, сбитое — нарушает эту тишину. Мы стоим в прихожей и смотрим друг на друга. Его глаза — светлые, бешеные, с расширенными зрачками. Мои щёки горят. Сердце колотится, как после пробежки.

Я знаю, что сейчас произойдёт. Я знала это с того момента, как сказала «поехали» в парке. Я знала это ещё раньше — когда он взял меня за руку. Когда поцеловал в дверях в среду. Когда упал с массажного стола и завалил меня на ковёр. Я знала это с самого начала — с того момента, как он вышел из-за угла и сказал: «Костян, а ты не охренел?»

Он делает шаг. Один. Медленный. Как в клетке — осторожно, чтобы не спугнуть.

— Наташ, — говорит он. Голос низкий, хриплый. — Если ты сейчас скажешь «нет» — я остановлюсь. Обещаю. Но если ты скажешь «да»…

Я не говорю «нет». Я не говорю «да». Я просто смотрю на него и понимаю: я больше не хочу быть сильной. Не хочу быть профессионалом. Не хочу быть женщиной, которая всегда всё решает сама. Я хочу быть просто с ним. Здесь. Сейчас.

Я делаю шаг навстречу.

И он срывается.

Его руки обхватывают моё лицо. Губы накрывают мои — жадно, глубоко, с тем самым голодом, который копился все эти недели. Я отвечаю. Мои пальцы запутываются в его волосах. Его ладони скользят по моей спине, по талии, прижимают меня ближе. Ближе. Ещё ближе.

— Я так долго этого ждал, — выдыхает он мне в губы. — Так долго. Ты даже не представляешь.

— Представляю.

Он стягивает с меня куртку. Она падает на пол. Свитер — следом. Его пальцы на моих плечах, на ключицах, на спине. Он касается меня так, будто я что-то невероятное. Будто я сокровище, которое он боится разбить.

— Ты красивая. Безумно красивая. Я с ума по тебе схожу.

Я не отвечаю. Я просто тянусь к нему. Мои руки задирают его футболку. Он помогает — стягивает через голову. И вот мы стоим друг напротив друга. Он — огромный, битый, со шрамами на рёбрах и татуировками на плечах. Я — дрожащая, с горящими щеками, с сердцем, которое сейчас выпрыгнет.

Он подхватывает меня на руки. Я ойкаю — не ожидала. Самарин несёт меня через гостиную, мимо массажного стола, который так и стоит с починенной защёлкой. Мимо ковра, на котором мы лежали и смотрели на луну. В спальню.

Он опускает меня на кровать. Огромную. С серым постельным бельём. Я смотрю на него снизу вверх — и в его глазах столько всего. Желание. Нежность. Страх. Да, страх. Он боится. Боится сделать что-то не так. Боится меня потерять. Боится, что я сейчас скажу «нет».

— Илья, — говорю я.

Он замирает.

— Да?

— Иди ко мне.

И он опускается рядом, горячие мужские руки скользят по моему телу медленно, изучающе. Он целует меня в губы, в шею, в ключицу. Каждое прикосновение, как разряд тока. Каждая секунда как вечность. Моя спина выгибается навстречу. Мои пальцы сжимают его плечи. Я чувствую его запах: гель для душа, хвоя, он сам. Я вдыхаю его и не могу надышаться.

Дальше нет слов. Только дыхание. Только кожа. Только мы.

Его руки на моём теле сильные, горячие, нежные. Мои ладони на его спине, я чувствую каждый шрам, каждый мускул. Он шепчет моё имя, и от этого звука у меня сносит крышу. Он целует меня туда, куда я не ожидала. В ложбинку между ключиц. В изгиб плеча. В живот: медленно, томительно, спускаясь всё ниже. Я дрожу. Я не могу сдержать эту дрожь. Она идёт изнутри — горячая, нарастающая, как волна перед штормом.

— Илья…

— Ш-ш-ш, — его губы снова на моих. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Очень хорошо. Ты мне веришь?

— Верю.

И тогда он накрывает меня собой. Весь. Полностью. Я чувствую его тяжесть — приятную, надёжную, как якорь. Мои ноги обвивают его бёдра. Его руки держат моё лицо. Мы смотрим друг другу в глаза. Сейчас. Это случится сейчас.

Он входит в меня — медленно, осторожно, давая привыкнуть. Но я не хочу осторожно. Я выгибаюсь навстречу. И в тот момент, когда он заполняет меня до конца, я вскрикиваю.

Не от боли. От полноты. От того, что больше не могу вместить, а он всё равно помещается. Мы замираем. Оба. Я чувствую его каждой клеточкой. Каждым нервом. Каждым ударом сердца, а оно колотится бешено, словно хочет сломать рёбра и выпрыгнуть наружу. Он даёт мне секунду. Две. Три. Его лоб прижат к моему. Дыхание — рваное, горячее — обжигает мои губы.

— В порядке? — выдыхает он.

— Да. Да. Не останавливайся. Пожалуйста.

И он начинает двигаться.

Медленно. Глубоко. Каждое движение, как волна, которая прокатывается по всему телу. От кончиков пальцев до макушки. Я чувствую его всего — его силу, его ритм, его желание. Он вбивается в меня, и с каждым толчком мир сужается до этой точки. До нас. До нашего дыхания, которое становится громче, чаще, отчаяннее.

— Наташа… — его голос срывается. — Ты… Я не могу… Ты такая…

Он не договаривает. Целует меня — жадно, глубоко, заглатывая мои стоны. А они рвутся наружу. Я больше не контролирую себя. Мои руки сжимают его плечи. Ногти впиваются в кожу. Я чувствую, как внутри нарастает что-то огромное, невыносимое, ослепительное. Как будто меня скручивает в тугую пружину. Ещё немного — и я выстрелю.

— Илья, я… я сейчас…

— Давай, — выдыхает он мне в губы. — Давай. Я держу тебя. Я здесь.

И меня разрывает.

Изнутри. Фейерверком. Вспышкой. Солнцем, которое взрывается где-то в груди и разливается по всему телу. Я кричу. Я не могу не кричать. Мне не хватает воздуха, я хватаю его ртом, как рыба, выброшенная на берег. Моё тело выгибается дугой. Перед глазами — белое. В ушах — шум прибоя. Я теряю себя. Я умираю. Я рождаюсь заново.

И сквозь этот фейерверк я слышу его.

Он стонет. Низко. Гортанно. Его тело напрягается — я чувствую каждую мышцу. Он вжимается в меня до предела — и взрывается следом. Как эхо моего крика. Как продолжение моей вспышки. Горячая волна изливается туда, где и так всё полыхает. Он держится из последних сил — а потом рушится. Лбом в моё плечо. Дышит. Хрипит. Дрожит.

Мы лежим. Сплетённые. Влажные. Опустошённые. Его руки обнимают меня так крепко, будто он боится, что я исчезну. Мои пальцы гладят его по спине — по шрамам, по мышцам, по позвоночнику. Я чувствую последние судороги удовольствия — они пробегают по телу, как затухающие волны. Он тоже чувствует. Прижимает меня ближе. Не отпускает.

— Моя, — шепчет он куда-то в мои волосы. — Теперь моя. Навсегда.

Я не отвечаю. Просто лежу и слушаю его сердце. Оно колотится так же бешено, как моё. Мы одно целое. Мы двое, ставшие одним. И в этот момент я понимаю: это не просто секс. Это не просто страсть. Это то, чего у меня никогда не было, и чего я уже не надеялась найти.

Это… любовь.

И когда всё заканчивается, мы лежим на скомканных простынях и дышим. Долго. Тяжело. Он прижимает меня к себе. Моя голова — на его плече. Я слышу, как бьётся его сердце. Он гладит меня по волосам — неумело, но так искренне.

— Я люблю тебя, — повторяет он. — Я никогда никому этого не говорил. Никогда. Только тебе. Ты веришь мне?

— Верю.

Илья замолкает. Потом говорит тихо, в потолок:

— У меня на потолке луна. Помнишь?

— Помню.

— Теперь это наша луна.

Я поднимаю голову. Смотрю на него. Он улыбается — кривовато, как всегда. Битое лицо, светлые глаза, пластыря на скуле уже нет. Я целую его в шрам над бровью. В скулу. В губы.

Мы лежим под нашей луной. И в этот момент я понимаю: я дома.