Наташа
Проходит неделя после нашего первого поцелуя с Самариным.
Целая неделя, за которую я ни разу не произношу слово «ошибка». Даже про себя. Даже когда еду домой с горящими губами и колотящимся сердцем. Даже когда лежу в пустой квартире и смотрю на белые розы, которые всё ещё стоят в вазе на подоконнике. Они уже начали осыпаться: лепестки падают вниз, как снег.
Я их не выбрасываю. Не могу.
За эту неделю я провела шесть сеансов разного массажа. Шесть сеансов, на которых изменилось всё, абсолютно всё… Он больше не шутит пошло. Не провоцирует. Не пытается завалить меня на ковёр. Вместо этого он смотрит. Так, как умеет только он — прямо, не отводя глаз. И когда мои пальцы скользят по его плечам, он не стонет и не охает. Просто лежит и молчит. А я чувствую его тепло каждой клеточкой своих ладоней.
После каждого сеанса Самарин методично простит меня остаться.
— Ну хоть на пять минут, — говорит он. — Просто чай.
Я сначала отказываюсь, потом не выдерживаю и остаюсь. И тогда обговорённые пять минут превращаются в пятнадцать. Потом в полчаса. Час. Мы просто сидим на кухне, пьём чай, и он рассказывает про свои тренировки с Санычем. Про то, как плечо уже почти не болит. Про то, как Саныч гоняет его до седьмого пота и орёт: «Левее, Илюха, левее!» Про то, как он наконец-то чувствует себя бойцом, а не развалиной.
Я слушаю. Смеюсь над его шутками. Ловлю себя на том, что мне не хочется уходить. Совсем не хочется.
А позже, когда я уже собираюсь уезжать, он снова целует меня. Не как в первый раз — жадно, глубоко, со всем накопившимся голодом. По-другому. Медленно. Нежно. Как будто спрашивает разрешения. Я отвечаю: и сама пугаюсь того, как сильно отвечаю. Мои руки ложатся на его грудь. Его ладони — на мою талию. Мы стоим в дверях и целуемся, как подростки, которые только что открыли для себя этот мир.
— Останься, — шепчет он мне в губы.
— Не могу, — отстраняюсь, руки дрожат. — Если я останусь — я не уеду.
— Разве это плохо?
— Это непрофессионально.
— К чёрту профессиональность, Наташ.
Я качаю головой. Он не давит. Он знает, это бесполезно. И от этого только сложнее.
— До завтра? — спрашивает он.
— До завтра.
Я сажусь в машину и еду домой. В пустую квартиру. В горькое одиночество. Потому что после его поцелуев и объятий я не могу нормально спать. Я подолгу лежу, втыкая глаза в потолок, и не могу заставить себя закрыть веки.
Звоню сама. Впервые. Уже поздно, но я хочу… просто хочу услышать его голос.
— Алло? — Илья явно удивлён.
— Как плечо, мне показалось, что сегодня я добралась до зажима? Не болит сейчас?
— Нормально. Разминку делал, на ужин белки, всё в порядке вроде.
— Хорошо.
Пауза. Я не знаю, что ещё сказать. Я просто хочу, чтобы он говорил, хоть что-нибудь, пусть даже самый бредовый бред, хочу слышать его, хочу тонуть в этом голосе.
— Наташ? — Илья, кажется, улыбается. — Ты соскучилась, что ли?
— Нет.
— Врёшь.
— Самарин.
— Что?
— Ты невыносим.
Он смеётся. Я — тоже. И мы проваливаемся в разговор на час. О всякой ерунде: о погоде, о спорте, о стране, даже о продуктах в магазинах. Ни слова о поцелуях. Ни слова о том, что между нами. Просто два человека, которым хорошо вместе.
— Спокойной ночи, Наташ, — говорит мне он, после того как я в третий раз протяжно зеваю.
— Спокойной ночи, — шепчу я, тело наливается приятной тяжестью, засыпаю.
После следующего сеанса массажа Илья произносит что-то неожиданное:
— Можно я тебя куда-нибудь приглашу?
— Куда? — у меня сердце замирает, это настоящее свидание, он хочет пригласить меня на настоящее свидание.
— Ну, не знаю. Парк. Кафе. Просто погулять. За пределами этого дома. За пределами контракта.
— Это нарушение моих же условий, — улыбаюсь я, и в моих глазах уже горит согласие на всё что угодно, лишь бы с ним.
— К чёрту условия, Наташ. Они были правильные, но они устарели. Ты и я — мы уже не врач и пациент. Мы что-то другое. Я не знаю, как это назвать. Но ты тоже это чувствуешь.
Я смотрю на него. Он стоит передо мной — огромный, битый, с надеждой в светлых глазах. И я понимаю: он прав. Я чувствую.
— Хорошо. Давай погуляем по парку.
— Окей, я заеду за тобой в двенадцать, утром у меня тренировка, а после неё и погуляем. Идёт?
— Идёт. Только я сама приеду к парку, на своей машине.
Он хмурится, недовольно фыркает, но не спорит. Убегаю, успевая выскользнуть из его объятий и не дав себя поцеловать. Он что-то кричит мне вдогонку, но я уже хлопаю дверью Тойоты и завожу двигатель.
На прогулку в парк я собираюсь целый час. Перебираю всё, что есть в шкафу. Свитер? Слишком пресно. Толстовка? Слишком обычно. Останавливаюсь на светлом джемпере и джинсах. Перед зеркалом стою дольше, чем перед любым свиданием за последние пять лет. Это свидание, напоминаю я себе. Самое настоящее. С пациентом, которого ты целовала в дверях. С мужчиной, из-за которого ты не спишь по ночам.
Приезжаю в парк ровно в двенадцать. Он уже там — в чёрной куртке, с двумя картонными стаканчиками. Протягивает один мне.
— Латте. Без сахара. Ты ведь такой пьёшь?
— Откуда ты знаешь?
— Птичка на ушко шепнула, — шутит он безобидно, и я улыбаюсь в ответ.
Беру стаканчик. Наши пальцы соприкасаются. Тепло быстро пробегает от самых кончиков к груди и расползается по спине мурашками.
Идём по аллее. Под ногами хрустит гравий. Небо серое, воздух прохладный, но мне тепло. Он рядом. Самарин рассказывает про своего тренера: Саныч сегодня был в хорошем настроении, почти не орал. Я рассказываю про клинику «Восстановление», про то, как ушла оттуда и решила работать сама. Мы говорим легко, как будто знаем друг друга не пару недель, а целую жизнь.
В какой-то момент он берёт меня за руку. Просто берёт — и всё. Моя ладонь в его огромной, горячей, шершавой. Я не отдёргиваю. Мы идём так молча минут десять. Потом он останавливается. Поворачивается ко мне.
— Я хочу тебя, Наташ. Очень.
Я смотрю на него. Битое лицо, светлые глаза, лёгкая щетина на щеках. Его слова повисают в холодном воздухе и не исчезают, словно требуют ответа, но я не отвечаю.
И тогда он целует меня.
Прямо здесь, в пустом парке, под серым небом. Без предупреждения. Без вопроса. Просто наклоняется — и его губы накрывают мои. Мягко. Но не нежно. Жадно. Так, будто он ждал этого всю неделю. Будто он думал об этом каждую секунду нашей прогулки.
Мир исчезает. Небо, деревья, холодный воздух — всё теряет границы. Остаётся только он. Его губы — горячие, требовательные. Его язык — он проталкивается мне в рот, и я чувствую его вкус. Кофе. Чуть горький, чуть сладкий. И что-то ещё — что-то, что я не могу назвать. Просто он. Просто Илья.
У меня кружится голова. Я отвечаю, мой язык встречает его, сплетается, скользит. Я не знаю, кто из нас стонет первым. Может быть, я. Может быть, он. Его руки сжимают мою талию сквозь куртку — сильно, до мурашек. Я прижимаюсь к нему, чувствую тепло его тела. Твёрдое. Горячее. Живое.
Поцелуй глубже. Ещё глубже. Его язык хозяйничает у меня во рту, а мои пальцы вцепляются в его куртку. Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я хочу, чтобы он целовал меня так всегда. Чтобы моя голова кружилась. Чтобы мои губы горели. Чтобы колени подкашивались,и они подкашиваются. Если бы он сейчас не держал меня, я бы упала.
Он отрывается на секунду. Мы дышим. Его лоб прижат к моему. Глаза — светлые, бешеные, с расширенными зрачками — смотрят прямо в мои.
— Наташ, поехали ко мне, — он дышит тяжело, голос хриплый.
— Конечно поедем, у нас сеанс массажа в три, — я решаю отшутиться, чтобы разрядить обстановку, но он неожиданно взрывается.
— К чёрту сеанс, — рычит Илья, вжимаясь своим лбом в мой и не отводя своего горящего взгляда. — Ты же сама этого хочешь, я же чувствую, поехали, Наташ.
И я соглашаюсь, не вслух, на это у меня пока ещё не хватает решимости, но я медленно киваю, и он всё понимает. Хватает меня в охапку, приподнимает над землёй и несёт в направлении выхода из парка.
— Илья, что ты делаешь, — вскрикиваю я и бью его ладонями по каменным плечам.
— Молчи, женщина. Я делаю то, что должен. Если тебя сейчас отпустить — ты испугаешься своего решения и сбежишь.
Я не могу сдержаться и смеюсь во весь голос. В этом весь Самарин. Он именно такой, какой мне нужен, и знает меня даже лучше, чем я сама.
В голове чётко вырисовывается мысль: сеанса массажа сегодня не будет.