Илья

Утро начинается с железа.

Я паркуюсь у клуба в восемь утра. Раньше, чем когда-либо за последние полгода. Раньше, чем меня ждали. Раньше, чем Михалыч успел проснуться и проверить мой режим. Саныч уже в зале — сидит на скамье, пьёт чай из термокружки и смотрит на меня так, будто я ему должен.

— Явился, — говорит он вместо приветствия.

— Явился.

— Разминайся. Сегодня работаем над твоей головой. Она у тебя твёрдая, но пустая.

Я усмехаюсь. Саныч — единственный, кто может меня оскорблять, и ему за это ничего не будет. Потому что он старый. Потому что он тренировал меня, когда я ещё был пацаном с улицы. И потому что он был прав тогда, в клетке, а я его не слушал.

Разминка. Скакалка, мешок, лапы. Я двигаюсь, и плечо отзывается уже лучше — не болью, а тянущим ощущением. Наташа была бы довольна. Саныч орёт из угла:

— Левее! Левее уходи! Опять вправо попёрся!

Я делаю шаг влево. Ещё раз. Ещё. Он гоняет меня по двойной пробивке — той самой, на которой я словил нокаут. Обманка — шаг влево — контратака. Обманка — шаг влево — серия. Я делаю двадцать повторов. Тридцать. Пятьдесят. Пот заливает глаза.

— Нормально, — говорит Саныч, когда я уже не могу дышать. — Сегодня почти как раньше. Ещё неделя — и будешь как новенький.

— Спасибо, Саныч.

— Не благодари. — Он сплёвывает в урну. — Благодарить будешь, когда бой выиграешь. А пока — работай.

Еду домой уставший, но довольный. Впервые за долгое время я чувствую себя не куском мяса, а бойцом. Я сделал то, что она велела. Я работаю. Я возвращаюсь.

Дома душ, куриная грудка с овощами. Сижу на кухне и смотрю на часы. Скоро три. Скоро приедет моя Наташа. Не моя пока, конечно, но я над этим работаю, старательно работаю.

Вчера она лежала рядом со мной на ковре. Я держал её за талию и сказал: «Ты не просто врач. Ты другое». А она ничего не ответила. Просто смотрела на меня своими тёмными глазами и молчала. А я не спал почти всю ночь. Всё прокручивал этот момент снова и снова. Её лицо. Её дыхание. Её молчание…

Сегодня я узнаю, что оно значило.

В три часа у ворот тормозит «Тойота».

Я выхожу на крыльцо. Она выходит из машины — толстовка, пучок, сумка через плечо. Такая же, как всегда. Но я вижу — она избегает моего взгляда. Смотрит куда-то мимо, на сосны, на гравий, куда угодно, только не на меня.

— Добрый день, — говорит она сухо.

— Добрый.

Заходит в дом. Ставит сумку. Раскладывает стол — чёткими, выверенными движениями. Я стою и смотрю. Она не оборачивается. Но я вижу — её пальцы чуть дрожат. Совсем немного. Почти незаметно.

— Раздевайтесь и ложитесь, — говорит она.

— Наташ.

— Ложитесь, Самарин.

Я стягиваю футболку и ложусь. Она начинает массаж. Её ладони скользят по моим плечам, и меня простреливает. Я чувствую каждую клеточку её пальцев. Каждое движение. Каждую секунду этого прикосновения. А она работает молча. Слишком молча. Воздух в комнате искрит. Я больше не могу.

Переворачиваюсь на спину.

— Самарин, вы…

Я сажусь. Она замирает с маслом на ладонях. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. И между нами — только воздух и всё, что мы не сказали.

— Наташ. Я вчера сказал тебе правду, но ты не ответила, а я не спал всю ночь. Я не могу так.

— Самарин, ложитесь обратно. Вы срываете сеанс.

— К чёрту сеанс.

Я встаю. Медленно. Как в клетке — осторожно, чтобы не спугнуть. Она не отступает. Только поднимает голову — я выше. Я беру её за плечи. Те самые плечи, которые я видел в разорванной кофте, когда она стояла с кочергой у забора. Те самые, на которые я накинул куртку. Те самые, которые напрягались, когда она смеялась над моими дурацкими анекдотами.

— Если ты сейчас скажешь «нет» — я отойду, — говорю я. Голос тихий, хриплый. — Обещаю. Но если ты промолчишь…

Она молчит.

Я наклоняюсь. Медленно. Даю ей шанс отступить, но она не отворачивается. И когда мои губы касаются её — мир взрывается.

Это не нежный поцелуй. Это голод. Это всё, что копилось эти дни: мои провокации и её холодность, мои анекдоты и её румянец, моя эрекция и её бегство, моё падение и её руки на моём теле. Я целую её — глубоко, жарко, не сдерживаясь. И она отвечает. Сначала робко — потом также жарко. Её ладони ложатся на мою голую грудь. Мои руки прижимают её ближе. Ближе. Ещё ближе.

У неё вкус кофе. И чего-то ещё — чего-то, что я не могу назвать. Просто её вкус. Я пил бы его вечно.

Когда мы отрываемся друг от друга — оба дышим как после десяти раундов. Её глаза — дикие, тёмные, огромные. Мои руки всё ещё на её талии. Её ладони — на моей груди, прямо там, где колотится сердце.

— Это ничего не меняет, — говорит она шёпотом, голос дрожит. — Я всё ещё твой врач.

— Наташ…

— Нет, — она выставляет руки перед собой, отступает, глаза блестят. — Это была ошибка. Сеанс окончен. Я уезжаю.

Она хватает сумку. Я не удерживаю. Стою посреди комнаты — голый по пояс, с бешено бьющимся сердцем и вкусом её губ на своих губах.

— Ты приедешь завтра? — спрашиваю я.

Она замирает у двери.

— Ты нарушил условия договора.

— Я дал тебе возможность отказаться, но ты сама была не против, это ведь правда, Наташ. Ну, признайся.

— Самарин, ты нарушил то, о чём мы условились в самом начале работы.

— Ты тоже нарушила. Ты мне отвечала. Не ври.

— Я приеду, если пообещаешь, что такое больше не повторится, — и это фраза из её уст звучит почти со всхлипом отчаяния.

— Я буду ждать тебя завтра, Наташ. Приезжай обязательно.

— Обещаешь, что не будешь больше так делать?

— А ты? Обещаешь, что не ответишь?

Уходит. Быстро собирает все свои бутылочки и сбегает. Хлопает дверь. Взрывается мотор «Тойоты». Тишина.

Я стою и смотрю на закрытую дверь. Подношу пальцы к губам. Её вкус всё ещё здесь. Улыбаюсь.

Она приедет завтра. Точно приедет. И я повторю, не отступлю, буду добиваться до талого, никуда ты от меня не денешься, Наташка.

Ночь.

Не сплю. Лежу на ковре — там же, где вчера мы смотрели на луну. Смотрю на подсветку. Луна огромная, белая, в кратерах и трещинах.

Беру телефон. Набираю её. Гудки. Один. Второй. Третий. Я уже думаю, что она не ответит, но она отвечает.

— Алло.

Голос тихий. Не холодный. Просто уставший. Я слышу в нём отголоски того, что случилось сегодня.

— Наташ, я не буду просить прощения, — без предисловий начинаю я. — Потому что не жалею.

Пауза. Длинная. Я слышу её дыхание.

— Я тоже не жалею.

Закрываю глаза от ликования. Этого сейчас достаточно. Но я хочу больше.

— Можно я расскажу тебе кое-что?

— Рассказывай.

И я рассказываю. Как впервые увидел её — с кочергой в руках, в разорванной кофте, злую и прекрасную. Как она сказала «спасибо» как «отвали». Как я стоял у шлагбаума и понимал: я не хочу, чтобы она уезжала.

Она рассказывает в ответ. Как боялась, что я такой же, как Костян. Как не верила Михалычу на заправке. Как ненавидела меня за пошлые шутки и как не могла не смеяться над анекдотами. Как стояла утром с розами и говорила вслух: «Ну, Самарин». Как испугалась, когда я упал со стола — и как разозлилась, когда поняла, что я симулирую.

Я смеюсь. Она смеётся. И нам тепло и так хорошо даже по телефону.

— Расскажи про себя, — говорит она тихо. — Как ты пришёл в этот спорт?

Я рассказываю. Про отца, который пил и бил мать. Про то, как я не смог её защитить. Про то, как в пятнадцать меня нашёл Михалыч. Про то, как пошёл в ММА не ради славы — ради того, чтобы больше никогда не быть слабым.

Она рассказывает про пожар. Про квартиру, которая сгорела дотла. Про арендодателя, который повесил на неё долг. Про друзей, которые исчезли, когда понадобилась помощь. Про то, как она с тех пор не верит людям.

— А мне веришь? — спрашиваю я.

Пауза.

— Начинаю, — говорит она.

Это больше, чем я заслуживаю.

— Я тоже думаю о тебе, — говорит она вдруг, тихо-тихо, почти шёпотом. — Постоянно.

Я ничего не отвечаю. Просто лежу и слушаю её дыхание. Луна на потолке светит. Плечо не болит. Завтра — новый день, завтра — она приедет.

Я желаю ей спокойной ночи и пожелание от неё в ответ. Ложусь спать и впервые за полгода засыпаю спокойно.