Наташа

Заканчиваю массаж и убираю руки.

— Всё. Можете вставать.

Он садится на столе, вращает плечом. Амплитуда уже процентов шестьдесят. Прогресс. Я мысленно составляю план на завтра — ЛФК, растяжка, мобилизация. И тут я делаю глупость.

Я опираюсь на край стола, напрочь забывая, что там поломанная защёлка. Я чинила её несколько раз, она выполняет свою функцию хорошо, но давить на это место без надобности нельзя, а я надавила…

Защёлка под моей ладонью щёлкает. Ножки с одной стороны подгибаются. Стол кренится, и Самарин, который только что сидел на нём, с грохотом летит на пол.

— Бл…! — орёт он.

Я замираю. Сердце падает в пятки. Он лежит на ковре — огромный, голый по пояс, лицом вниз. Правая рука поджата под корпус, неестественно вывернута.

— Самарин! — Я бросаюсь к нему, падаю на колени рядом. — Вы целы⁈

— Рука… — хрипит он. — Кажется, сломал.

У меня внутри всё холодеет. Рука. Правая рука. Та, которую он берёг. Если перелом — это конец. Конец подготовке. Конец бою. Конец всему.

— Где? Покажите!

— Подо мной… Не могу пошевелить…

Я наклоняюсь над ним. Мои пальцы бегут по его плечу — дельтовидная, трицепс, бицепс. Всё цело. Я ощупываю локоть — сустав на месте. Предплечье — кость ровная. Я продвигаюсь ниже, к запястью, к кисти. Он стонет.

— Здесь больно? — Я надавливаю на запястье.

— Ай! Да!

— А здесь?

— Тоже! Очень!

Я надавливаю на кисть — осторожно, кончиками пальцев. Костяшки целы. Суставы подвижны. Я хмурюсь. Что-то не сходится. Провожу ладонью по всей длине его руки — от плеча до кончиков пальцев. Медленно. Тщательно.

И в этот момент я чувствую его взгляд.

Поднимаю глаза. Он смотрит на меня. Не на свои руки — на меня. Горячий взгляд. Тягучий. Такой, от которого у меня пересыхает во рту, а сердце делает кульбит. Илья смотрит на меня не как пациент на врача. Смотрит так, будто прямо сейчас готов меня раздеть и…

У меня загораются щёки, пересыхает в горле. Я замираю с его рукой в своих ладонях и понимаю — она не сломана. Этот клоун просто притворяется. Он лежит на ковре и стонет, чтобы я его ощупывала. Чтобы я была рядом. Чтобы я забыла про свой протокол, за которым всегда прячусь, и просто побыла с ним. Не как врач. Как женщина. Женщина, которую хотят. Вот так — откровенно, жадно, не скрывая.

Выпрямляюсь.

— Самарин, — говорю я. Голос сухой, но внутри ураган. — Вы врёте. У вас ничего не сломано.

Он на секунду замирает. Потом его лицо расплывается в ухмылке. Ни капли раскаяния. Ни капли стыда.

— Точно? Проверь ещё раз. Может, трещина.

— Вставайте.

— Не могу, — он смотрит на меня снизу вверх. — Рука болит.

— У вас ничего не болит. Вы симулируете.

— Я умираю, — картинно закатывает глаза. — Спаси меня, Наталья Витальевна.

— Самарин!

Я тяну его за здоровую руку. Он поддаётся — и вдруг я понимаю, что он не поднимается. Он тянет меня вниз. Рывок — и я лечу на ковёр рядом с ним. Моя спина встречается с мягким ворсом. Его рука придерживает меня за талию. Я дёргаюсь, но он держит крепко. Не больно. Но не отпускает.

— Совсем ошалел⁈

— Тихо, тихо, — смотрит на меня, и в его глазах уже не боль: чёртики. Те самые, которые я ненавижу. И от которых таю. — Смотри, какой у меня клёвый потолок.

Смотрю. На потолке огромный диск луны. Белая штукатурка, ручная работа. Кратеры, трещины, горные хребты. Я видела его раньше, но не разглядывала. Некогда было. Я всё время смотрела на его спину, на его плечо, на его скулу. А теперь я лежу на ковре, прижатая к полу горячей мужской рукой, и рассматриваю луну.

— Видишь кратеры? — говорит он тихо. — Это Михалыч подарил на новоселье. Сказал: «Ты, Илюха, как эта луна — вечно битый, но светишься».

— Красиво, — отвечаю жёстко, по факту, чтобы не подумал, что я тут любуюсь произведением искусства.

— Ага, — он поворачивает голову и смотрит на меня, без ухмылки. — Наташ, я хочу тебе кое-что сказать.

— Самарин, отпустите меня уже.

— Не отпущу. Пока не скажу.

Я пытаюсь подняться. Он держит. Не сильно — я могла бы вырваться. Но я не вырываюсь. Лежу и жду.

— Я постоянно о тебе думаю, — произносит он. — Не могу нормально спать. Нормально есть. Не хочу ничего делать. Хочу, чтобы ты была рядом. Не как врач. Просто — рядом.

У меня внутри всё обрывается. Я знала. Я чувствовала. Но услышать это вслух — другое. Это как удар под дых. Только приятный.

— Это не мои проблемы, Самарин, — сама слышу свой голос и удивляюсь, какой он сухой и чужой. — Я ваш врач.

— Ты не просто врач, — Илья смотрит на меня, он так близко, что я вижу каждую чёрточку на его лице: светлые глаза, битое лицо, ободранную скулу. — Ты другое. Ты сама знаешь. Просто пока прячешься.

Я не отвечаю. Я не могу. Если я открою рот — я скажу то, чего нельзя говорить. Дёргаюсь резче, вырываюсь из его рук, быстро встаю и отхожу к окну — подальше, чтобы он не схватил меня снова. Лицо горит. Внутри всё трясётся. Мне ужасно неудобно. И ужасно нравится. Я стою спиной к нему, смотрю на сосны, пытаюсь дышать. Он поднимается с ковра — я слышу, как он кряхтит. Потирает ушибленный бок.

— Наташ.

— Что? — Я не оборачиваюсь.

— Ты стол починишь?

Я замираю. Потом поворачиваюсь. Он стоит посреди комнаты и улыбается.

— Починю, — бурчу я.

— Вот и славно. — Он кивает. — А то как же мы без стола?

Отворачиваюсь. Но уголки губ уже ползут вверх. Чёртов Самарин. Всё испортил. Всё перевернул с ног на голову. Даже собственное падение использовал, чтобы завалить меня на ковёр.

Я собираю сумку. Молча. Он стоит и смотрит. Не подходит. Не хватает. Просто смотрит.

— До завтра? — спрашивает он, когда я иду к двери.

— До завтра, — отвечаю я тихо.

Выхожу на крыльцо, сажусь в машину и только тогда выдыхаю. Руки дрожат. Губы дрожат. В голове — его голос: «Ты не просто врач. Ты другое». И мой собственный голос — тот, что я не выпустила наружу: «Ты тоже. Ты тоже другое, Самарин».

И ещё — его взгляд. Когда я ощупывала его руку. Горячий. Тягучий. Такой, от которого у меня до сих пор внутри пожар.

Завожу мотор и еду домой. К розам. К пустой квартире.

Но сегодня пустота не такая холодная. Сегодня в ней есть его голос.

И луна на потолке.