Наташа

Заканчиваю массаж и убираю руки.

Самарин лежит на столе расслабленный, тяжёлый и тёплый. Я слышу, как он что-то бормочет в подголовник. Не разобрать слов, но по интонации — ему хорошо. Боль ушла, напряжение спало, мышцы, наконец, отпустило. Я сделала свою работу. Можно собираться и ехать домой.

Но я не хочу домой…

Стою над ним и смотрю на его спину — широкую, покрытую шрамами и родинками. На то, как мерно она вздымается и опускается. Он дышит глубоко, спокойно. Почти спит. Я знаю это состояние — после хорошего массажа тело становится ватным, а мысли, наконец, замолкают. Я рада, что смогла дать ему это. Хотя бы это.

И как я хочу прижаться щекой к этой спине и дышать с ним вместе. Хочу остаться, быть здесь, никуда не ехать, слушать его бред, строить из себя неприступную и знать, что нужна.

Дома я никому не нужна.

Там пустая квартира. Обшарпанные обои в цветочек, которые я ненавижу. Холодная кухня, где меня ждёт вчерашний ужин и тишина. Там никого нет. Никто не ждёт меня, никто не спросит, как прошёл день, никто не возьмёт за руку. Я возвращаюсь в эту пустоту каждый вечер, и каждый вечер она встречает меня одинаково — ничем.

А здесь — он. Тёплый. Живой. Нуждающийся во мне.

Я могла бы остаться. Просто сесть на диван, поджать ноги и просто быть, говорить. О чём угодно. О его дурацких анекдотах. О плече. О том, куда он хочет попасть. Он спросил меня сегодня: «Ты считаешь меня конченным?» — и я ответила «нет». Я ответила честно. Но я не сказала ему, что считаю его невероятным. Что с каждым сеансом я вижу всё меньше Смерча и всё больше Илью. Что мне страшно от того, как быстро я к нему…

Нет. Я не могу остаться.

Я сама поставила рамки. Сама сказала: «Я вам не подружка». Сама прописала условия. Если я сейчас дам слабину — я потеряю всё. Его уважение. Свой профессионализм. Себя.

Я начинаю собирать масла в сумку. Движения медленные. Я нарочно затягиваю время. Десять лишних минут — он не заметил. Я массировала его поясницу дольше, чем требовал протокол, просто чтобы не убирать руки.

— Это ты мне бонусом за разбитую рожу продлила сеанс? — говорит он вдруг.

Я вздрагиваю. Он не спит. Он следит за мной одним глазом — лениво, довольно. Я не отвечаю. Не могу шутить. У меня внутри такая буря, что любое слово может её выпустить.

— Наташ, а ты завтра приедешь?

— Как обычно, по расписанию, — говорю я, голос сухой, чужой.

— Наташ, ты чего? — Илья приподнимается на локтях, вглядывается в моё лицо. — Обиделась на меня? Ну, прости. Я идиот. Но зато твои руки — самые прекрасные в мире.

Он берёт меня за запястья. Его ладони — огромные, горячие, шершавые — сжимают мои. Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах ни капли пошлости. Только благодарность. Только тепло.

У меня перехватывает дыхание.

Хочу, чтобы он прижал меня к себе. Прямо сейчас. Молча. Без слов. Я хочу забыть про договор, про рамки, про профессиональную этику. Я хочу, чтобы он сделал то, что я запретила ему делать — схватил, стиснул в объятиях, не отпустил. Я бы этому была рада. Лишь бы не уходить в холодную ночь, в пустую квартиру, в тишину.

Но он не сделает этого. Он уже усвоил урок. Я сама его научила. И это правильно. Это мучительно правильно.

Вытаскиваю ладони из его рук. Медленно. Почти нежно. Но вытаскиваю.

— Не, ну так не пойдёт! — Самарин садится на столе, свешивает ноги. — Наташ, я чувствую себя сейчас каким-то потребителем. Ты приехала по моей просьбе, ночью, сделала мне хорошо, а я тебя даже не поблагодарил. Давай поужинаем, в рестик съездим. Я угощаю.

— Какой ужин? — смотрю на него осуждающе. — Ты на часы смотрел? У тебя режимное питание. Сбалансированное. Куриная грудка и рис. Какие могут быть рестики?

— Ну, у меня — сбалансированное, а у тебя — вкусное. Давай, ну чего ты? Ты сделала мне хорошо, я тоже хочу. По-братски!

Усмехаюсь. По-братски. Если бы он знал, чего я сейчас хочу меньше всего, так это чтобы всё было по-братски. Но он не знает. Он усвоил предыдущие уроки. Он не хамит. Он не переходит черту. Он стал осторожным — и это моя заслуга.

Моё молчание затягивается, и Самарин продолжает планомерное наступление.

— Давай такси вызовем? — он спрыгивает со стола на пол, и делает шаг ко мне. — Обязуюсь оплатить. Туда и обратно.

— Самарин. А как я к тебе завтра поеду, если машину тут брошу? Тоже на такси?

— А чего такого? Я вызову, — он пожимает плечами, будто это мелочь. — Скажи свой адрес. К назначенному часу водитель будет у подъезда.

— Илья, посмотри на меня, — я обвожу рукой свою толстовку, джинсы, стоптанные кроссовки. — Я не одета для ужина.

Он смотрит. Медленно. С ног до головы. Потом обратно.

— Наташ. Тебе не нужно наряжаться. Ты даже с хмурыми бровями выглядишь потрясно. Но если тебе некомфортно, можно ужин сюда заказать. Полчаса ожиданий — и перед тобой будет любое ресторанное блюдо. Хочешь?

Отворачиваюсь. У меня горят щёки. Я чувствую это — горят, предательски, как в тот раз, когда он лежал на спине с эрекцией и лыбился. Я не должна реагировать. Я не должна.

— Нет, — говорю я. — Я домой.

Это последнее усилие. Беру сумку и иду к выходу. Шаги чёткие, спина прямая. Я почти справилась.

— Наташ, — его голос догоняет меня у двери. — Я очень упрямый.

Не останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— Я заметила.

И выхожу на крыльцо. Ночь. Холод. Сосны шумят. В голове — его голос: «Я очень упрямый». И мой ответ: «Я заметила». Я заметила гораздо больше, Самарин. Я заметила, как ты смотришь на меня. Я заметила, как ты ждал меня на крыльце. Я заметила, как ты согласился на все мои условия, лишь бы я приехала. Я заметила всё. И от этого только больнее.

Я сажусь в «Тойоту» и завожу мотор. Руки дрожат. Я смотрю на дом. В окне горит свет. Он до сих пор на крыльце, без майки, с голым торсом, упрямый, битый, невероятный.

Нажимаю на газ и заставляю себя уехать. Но мысленно я всё ещё там. Стою у двери. И жду, что он скажет что-то ещё.

А он не сказал. И я уехала. И это правильно.

Только почему так хреново?