Илья

Я сижу на крыльце и смотрю на дорогу.

Холодно. Поздний вечер, ветер гуляет между соснами. Я в одной футболке — даже не заметил, как вышел. Холодно — и плевать. Сижу и смотрю перед собой. Фонарь у ворот качается на ветру, и тени пляшут по гравию.

Она сказала: через час. Я засёк время. Прошло пятьдесят четыре минуты. Я считаю. Я, Илья Самарин, который никогда никого не ждал, — считаю минуты. Сижу на холодных ступеньках, как пацан перед первым свиданием, и жду.

Только это не свидание. Это что-то другое. Я не знаю, как назвать.

В голове крутится наш разговор. Её голос: «Я вам не подружка. Я ваш физиотерапевт». И моё: «Ладно, принимаю». И её условия — полный контроль над режимом, извинение перед Санычем. Я согласился. Я, который пятнадцать лет никого не слушал, — согласился на всё. Потому что она единственная, кто сказал правду. Не «всё будет хорошо». Не «ты великий чемпион». А «вы дурак, и вот что вы сделаете, чтобы исправить».

Фары. Жёлтый свет ползёт по дороге. Старенькая «Тойота» тормозит у ворот. Дверца открывается. Она выходит — с сумкой через плечо, в толстовке, с неизменным пучком на затылке. Смотрит на меня, и я вижу, как она поджимает губы. Не осуждающе. Скорее — оценивая масштаб бедствия.

— Вы бы ещё босиком вышли, — говорит она вместо приветствия.

— Вроде не холодно, — встаю, ноги затекли, но я не подаю виду.

— Ещё простудиться не хватает, эх, Самарин.

Она проходит мимо меня, и на секунду я чувствую запах. Не духов. Что-то другое. Это её собственный запах, не похожий ни на что другое, вот так, близко, буквально в ноздри… Меня словно током простреливает, от макушки до пяток. Она тоже это чувствует, я вижу по тому, как Наташа чуть замедляет шаг на пороге. Но не оборачивается. Просто заходит в дом. Я — за ней.

В гостиной она ставит сумку на пол и поворачивается ко мне. Взгляд — цепкий, медицинский — скользит по моему лицу и останавливается на скуле.

— Так. Где аптечка?

— В ванной. А зачем?

— Затем, что у вас скула разбита, — уже идёт в ванную, не спрашивая разрешения. — И костяшки. Я видела, когда вы меня встречали. Левая рука.

— Левая, да. Правую берёг.

— Хоть это радует.

Она возвращается с аптечкой, ставит на журнальный столик и открывает. Достаёт антисептик, ватные диски, какую-то мазь, пластырь. Всё это чёткими, выверенными движениями. Я стою как истукан.

— Садитесь, — говорит она.

Присаживаюсь на диван. Наташка подходит ближе. Ближе, чем обычно. Ближе, чем на массаже. Я чувствую тепло её тела. Я смотрю на неё снизу вверх: на её сосредоточенное лицо, на тонкие пальцы, которые смачивают ватный диск антисептиком…

— Будет щипать.

— Я не боюсь.

— Знаю.

Прикасается к моей скуле — и мир взрывается.

Нет, не от боли. От неё. Её пальцы на моём лице. Лёгкие, аккуратные, прохладные от антисептика. Она промокает ссадину, дует на неё — и я чувствую её дыхание на своей коже. У меня внутри — пожар. Фейерверки. Ядерный взрыв. Я сижу, не дыша, и боюсь пошевелиться. Если я двинусь — я сорвусь. Я схвачу её за руку. Я притяну её к себе. Я…

— Не дёргайтесь, Самарин, — говорит она ровно. — Сейчас мазь наложу.

Она наносит мазь — кончиком пальца, медленно, тщательно. Заклеивает пластырем. Проверяет, хорошо ли держится. И отступает на шаг.

— До утра не снимать. Теперь руку.

Я протягиваю левую руку. Она обрабатывает костяшки — также методично, без лишних эмоций. Но я вижу — у неё чуть дрожат пальцы. Самую малость. Почти незаметно. Но я вижу.

— Всё, — говорит она, закрывая аптечку. — Теперь раздевайтесь и ложитесь на стол. Спина.

— Наташ…

— На стол, Самарин. Разговоры — потом. Сначала работа.

Я стягиваю футболку. Ложусь лицом в подголовник. Она наносит масло на ладони — я слышу этот звук, влажный, привычный. И начинает.

Никаких поблажек. Её пальцы вгрызаются в мои мышцы — плечи, шея, спина. Я кряхчу. Реально кряхчу, как старый дед. После сегодняшнего спарринга тело — одна большая гематома. Каждое прикосновение отзывается болью. Но я терплю. Я знаю — так надо. И под её руками боль постепенно превращается в тепло.

Мы молчим минуту. Две. Три. Я слушаю её дыхание и пытаюсь собраться с мыслями.

— Наташ, — говорю я наконец.

— Что?

— Ты считаешь меня конченным?

Её руки замирают. На секунду. Потом продолжают работать.

— В каком смысле?

— В прямом, — смотрю в пол сквозь подголовник и чувствую себя идиотом. — Думаешь, пора списывать из чемпионов? Ты же видела видео. Весь интернет видел. Я проиграл пацану. Не просто проиграл — лёг с одного удара. Как мешок. Такого со мной не было никогда.

Она молчит. Её пальцы скользят по моей спине — от шеи к лопаткам, медленно, с нажимом.

— Нет, — говорит она наконец. Голос сухой. Спокойный. — Я так не считаю.

— Почему?

— Потому что я видела вас не только на видео. Я видела вас здесь. Вы, Самарин, ленивый, упрямый, не слушаете никого, включая собственного тренера, но вы не конченный.

— Звучит как приговор.

— Это не приговор. Это диагноз, — её руки скользят ниже, к пояснице. — Я считаю, что любой человек может дойти туда, куда хочет попасть. Вы, Самарин, куда хотите попасть?

Я задумываюсь. Вопрос простой. Но я не знаю ответа. Раньше знал. Раньше я хотел пояс. Потом — второй. Потом — третий. Я хотел быть лучшим. Хотел, чтобы соперники боялись моего имени. Хотел, чтобы деньги текли рекой. Хотел, чтобы Михалыч гордился. Хотел, стать чемпионом мира.

А теперь? Чего я хочу теперь? Совсем недавно я хотел лежать на диване и играть в приставку. Хотел, чтобы меня оставили в покое. Хотел забыться. А потом появилась она — с кочергой, с блокнотом, со своими дурацкими условиями. И я вдруг захотел, чтобы она приехала. Просто приехала. Просто была рядом. Но это не цель. Это…

— Я не знаю, — говорю я честно. — Я давно не думал об этом. О том, куда я иду.

— Тогда подумайте, — Наташа не останавливается, её пальцы продолжают работать — спокойно, методично. — У вас есть три месяца до боя. У вас есть плечо, которое надо восстановить. У вас есть тренер, перед которым надо извиниться. И у вас есть я. Но я не могу хотеть за вас, Самарин. Я могу только помочь вам дойти. Если вы знаете — куда.

Я лежу и молчу. Её слова опускаются куда-то глубоко. Туда, где последние полгода была только тишина.

Куда я хочу попасть?

Я думаю о клетке. О поясе. О Михалыче, который курил впервые за полгода и не зашёл в дом. О Саныче, который говорил: «Шаг влево». О Наташе, которая приехала почти ночью, потому что я попросил.

— Я хочу вернуться, — говорю я. — В клетку. На бой. И выиграть.

— Хорошо, — говорит она, и я слышу — она улыбается, не смеётся, просто улыбается. — Вот это уже цель. С ней можно работать.

Она продолжает массаж. Я закрываю глаза. Боль уходит. Остаётся тепло. И где-то внутри — странное, забытое чувство. Как будто я не один.

Как будто кто-то верит в меня. Не в Смерча. В меня.