Наташа

Я сижу с миской чипсов и банкой колы перед телеком. На душе тоскливо, и я не придумала ничего лучше, чем включить старую добрую комедию с Пьером Ришаром. Вкус сырных картофельных пластинок заполняет рот, пузырьки колы щекочут язык. Просто смотрю и запихиваю в себя вредную дрянь.

Телефон оживает в тот момент, когда мальчик на экране капризным голосом кричит: «Хочу его!» Ставлю видео на паузу, тянусь рукой за трубкой мобильника, на экране определился входящий — «Самарин». Смотрю на имя и чувствую, как внутри всё сжимается. Он звонит мне после сегодняшнего спарринга.

Я уже видела видео.

Его прислал Михалыч — короткое сообщение: «Наталья, посмотрите. Это важно». И ссылка. Я открыла. Тренажёрный зал, клетка, двое мужчин. Самарин — огромный, быстрый, но какой-то… рассеянный. И молодой — Кротов, кажется. Первая минута — ничего особенного, разведка. А потом двойка. Первый удар — Илья уходит вправо. Второй — сокрушительный, точно в челюсть. Илья падает. На спину. Глаза открыты, но пустые. Кротов стоит над ним и улыбается. Камера дрожит. Где-то за кадром орёт Михалыч.

Я пересмотрела это три раза. Не для удовольствия — для анализа. Он ушёл вправо. Все уходят вправо, это рефлекс. Но этот Кротов бьёт двойную пробивку — обманка и следом сокрушительный. Илья знал это. Я уверена — ему говорили. Но он пошёл вправо. Потому что думал, что быстрее. Потому что никого не слушал. Потому что Самарин.

И теперь он звонит мне.

Я нажимаю «ответить».

— Слушаю, Самарин.

Тишина. Я слышу его дыхание — тяжёлое, сбитое. Он молчит. Я жду. Что-то внутри меня хочет спросить: «Вы целы? Как голова? Как плечо?» Но я не спрашиваю. Я врач. Я должна быть холодной. Особенно сейчас.

— Самарин? Вы молчите или что-то со связью? Алло, Самарин!

Он выдыхает — длинно, с присвистом. Так дышит Михалыч, когда злится. Илья перенял эту привычку.

— Наташ, — говорит он наконец, голос хриплый, сломанный, не его. — Ты можешь приехать?

Я замираю. Вот так. Без предисловий. Без объяснений. «Ты можешь приехать».

— Зачем? — спрашиваю я. Не холодно. Но и не тепло. Я хочу понять, что ему нужно.

— Просто… — Он замолкает, я слышу, как он трётся лбом о ладонь — такой глухой звук, шершавый. — Я не знаю. Просто хочется тебя увидеть. Приезжай, а? Наташ…

Я молчу. Я думаю о том, что видела на видео. О том, как он лежал на спине и смотрел в потолок. О том, как Михалыч кричал за кадром. О том, как этот мальчишка Кротов улыбался над поверженным чемпионом. Илья звонит мне не для массажа. Не для флирта. Ему хреново. Ему так хреново, что он набрал мой номер — единственный, по которому можно говорить, когда ты на дне.

Но я не могу просто приехать. Не могу. Если я приеду сейчас — как подружка, как спасательная жилетка, как та, кто гладит по голове и шепчет «всё будет хорошо», — я потеряю его. Он сядет мне на шею. Он перестанет меня уважать. Он перестанет слушать. Я знаю этот тип мужчин — я работала с ними. Им нужна не жалость. Им нужна стена, о которую можно биться.

— Самарин, — говорю я. Голос ровный. Профессиональный. — Я видела видео.

Тишина. Потом:

— Чёрт.

— Михалыч прислал.

— Чёртов Михалыч, — Илья горько усмехается. — Весь интернет уже видел?

— Вероятно.

Он молчит. Я слышу, как он скрипит зубами.

— Расскажите мне, что произошло. Не по видео. Своими словами.

Он выдыхает.

— Я проиграл, Наташ. Просто проиграл. Пацану. У него всего шесть боёв, пять нокаутов — и я. Он бьёт двойную. Саныч говорил: уходи влево. Все говорят — влево. А я пошёл вправо. Потому что думал — я быстрее. Потому что думал — я умнее. А я не умнее. Я дурак.

— Да, — говорю я спокойно. — Вы дурак, Самарин, причём неисправимый.

Он замолкает. Потом издаёт звук — что-то среднее между смехом и стоном.

— Ты умеешь утешать.

— Я не утешаю, — делаю паузу. — Вы просите меня приехать. Я приеду. Но у меня есть условия.

— Какие ещё условия? — В его голосе прорезается раздражение. — Я тут… Я…

— Вы там, — перебиваю я, — сидите в пустом доме с разбитым эго. Вас разрывает ярость, и вам нечем её залить, потому что Михалыч вычистил холодильник. Я всё это знаю, Самарин. Мы работали совсем недолго, но я вас знаю.

Он молчит. Я продолжаю:

— Условие первое. С завтрашнего дня вы живёте по моему расписанию. Не по своему, и не по тому, которое диктует ваш спортивный менеджер, а по моему: когда встаёте, что едите, когда тренируетесь, когда спите. Полный доступ. Без возражений.

— Наташ…

— Условие второе, — не даю ему перебить. — Завтра вы едете в клуб. Находите вашего тренера и лично извиняетесь перед ним за то, что не слушали его сегодня. И просите его помочь вам подготовиться к настоящему бою. Без самодеятельности. Без «я лучше знаю». Вы поняли?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Это мои условия. Либо вы их принимаете, либо справляетесь сами. Я вам не подружка, Самарин. Я ваш физиотерапевт. И я не собираюсь вкладывать свои руки и своё время в человека, который меня не слушает.

Пауза. Очень длинная. Я слышу, как он дышит — уже спокойнее, глубже. Я представляю, как он стоит в своей гостиной, прижав телефон к уху, с разбитой скулой и гордостью. Я знаю, что он сейчас чувствует. Он хочет меня послать. Очень хочет. Но он не пошлёт. Потому что ему больше не к кому обратиться.

— Ладно, — говорит он наконец. — Принимаю.

— Оба условия?

— Оба. И режим, и извинение. Довольна?

— Пока нет, — я встаю и начинаю собирать сумку: масло, полотенца, антисептик. — Я приеду через час. Но не как друг. Не как психолог. По контракту я ваш физиотерапевт и массажист. Так что готовьте спину, Самарин. После такого спарринга вам нужен хороший массаж. А пока я буду вас массировать — так и быть, можете поплакаться на свою жизнь. Но только пока я работаю. Идёт?

Он молчит. Потом я слышу смех. Короткий. Горький. Но смех.

— Идёт, — говорит он. — Ты… ты вообще человек, Наташ?

— Я физиотерапевт, — застёгиваю собранную сумку. — Ждите. Через час.

Отключаю вызов. Смотрю на себя в зеркало. Старая толстовка, тугой пучок, тёмные круги под глазами. Я выгляжу как человек, который собирается спасать не пациента — мужчину. И я знаю, что это опасно.

Но он позвонил. Он попросил. Он согласился на мои условия, а это значит, что он готов слушать. Может быть, впервые за долгое время.

Я беру ключи от «Тойоты» и выхожу в ночь.