Илья

Михалыч тормозит у ворот, глушит мотор и молчит.

Мы сидим в «Гелендвагене» минуту. Две. Три. Он не выходит. Не говорит ни слова. Просто смотрит в лобовое стекло — на мой дом, на сосны, на серое ноябрьское небо. Его руки лежат на руле. Костяшки белые. Желваки на скулах — тугие, как стальные тросы.

— Михалыч…

— Иди, — говорит он. Голос сухой. Чужой. — Иди домой, Илья.

— Может, зайдёшь?

— Нет.

Он даже не поворачивается. Я открываю дверцу. Вылезаю. Стою на гравийной дорожке, как дурак, и смотрю на него через открытую дверь.

— Михалыч, я…

— Завтра, — перебивает он. — Всё завтра.

Он захлопывает дверцу с моей стороны — я едва успеваю отдёрнуть руку. «Гелендваген» срывается с места и улетает за ворота. Я остаюсь стоять. Один. Под серым небом.

Подхожу к двери. Открываю. Захожу. Тишина. Чистота. Идеальный дом. Идеальная пустота. Сажусь на диван. Смотрю на массажный стол. Она была здесь вчера. Смеялась над моим дурацким анекдотом. Она пыталась это спрятать, но не могла. А теперь…

Я встаю. Хожу по комнате. Из угла в угол. Тигр в клетке. Нет, хуже. Тигр, который сам себя в эту клетку загнал. Я проиграл. Я трёхкратный чемпион — проиграл пацану. Я не слушал. Я думал — я умнее. Я думал — я быстрее. Я думал — я справлюсь. И я пошёл вправо, когда надо было влево. Как Саныч и говорил.

— Твою ж мать!

Ору. В голос. В пустоту. Стены не отвечают. Я хватаю со стола кружку и швыряю в стену. Кружка разлетается вдребезги. Белые осколки на полу. Плевать. Пусть клининг убирает. Пусть Михалыч орёт. Пусть.

— Придурок! Ты придурок, Самарин!

Я ору сам на себя. Я бью кулаком в стену. Раз. Второй. Третий. Штукатурка хрустит. Костяшки горят. Я смотрю на руку — кровь. Кожа сбита, суставы разбиты. По белёной стене — красный след. Как в дешёвом боевике. Как в моей собственной дурацкой жизни.

Дышу часто, тяжело. Прислоняюсь лбом к этой самой стене — к холодной, шершавой, окровавленной, и закрываю глаза. Я пытаюсь успокоиться. Не могу. Адреналин. Стыд. Злость. Всё смешалось в один гремучий коктейль. Мне нечем запить эту боль. Михалыч вычистил холодильник. Ни пива, ни виски. Только вода.

Отхожу от стены. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Левый кулак разбит. Правый — целый. Берегла меня моя чёртова манжета. Я открываю кран, сую руку под холодную воду. Кровь смывается. Остаются ссадины. Глубокие. Надо бы перевязать, но мне плевать.

И тут звонит телефон.

Я замираю. На экране — незнакомый номер. Не Михалыч. Не Наташа. Чужой. Я не беру. Телефон звонит ещё минуту и замолкает. Я выдыхаю. Но через секунду снова. Тот же номер. Я сбрасываю.

Через минуту — другой номер. Третий. Четвёртый. Они звонят без остановки. Я смотрю на экран, и до меня доходит. Журналисты. Камеры работали. Весь интернет уже видел, как Смерч лежит на спине в клетке. Весь интернет уже знает, что Кротов — Молот — уложил меня одним ударом.

Телефон звонит снова. Я не выдерживаю, тяну зелёный ползунок по экрану.

— Слушаю, — рычу, не стесняясь агрессии в голосе.

— Илья, добрый день! Это Елена, спортивный портал «Ринг», — женский голос бодрый, быстрый, с характерной скоростью речи журналистов. — Прокомментируйте, пожалуйста, ваш сегодняшний проигрыш Даниле Кротову! Как вы оцениваете…

Отрубаю звонок.

Телефон снова взрывается. Другой номер. Я выключаю звук. Кладу телефон экраном вниз. Он вибрирует. Вибрирует. Вибрирует.

Я сижу на кухне. Смотрю на этот вибрирующий телефон. Сам виноват. Я знаю. Я проиграл не потому, что он сильнее. Я проиграл, потому что я дурак. Я проиграл, потому что не слушал. Я проиграл, потому что думал — я непобедим. И теперь это видео будет везде. И Михалыч не сможет это замять. И спонсоры позвонят. И лига позвонит. И бой за титул…

Открываю холодильник: куриная грудка, рис, овощи. Всё, что она велела. Закрываю. Не могу. Не хочется. Включаю телек, там футбол, какой-то матч, безразлично. Выключаю. Приставка раздражает. Я беру геймпад, запускаю шутер, убиваю пару уродов — и бросаю. Не то. Всё не то.

Хожу по дому из угла в угол. Гостиная — кухня — спальня — гостиная. Везде тишина. Везде пустота. Везде отражение меня самого — разбитого, проигравшего. Я ненавижу это отражение, ненавижу этот дом, ненавижу себя.

Надо успокоиться. Надо взять себя в руки. Надо что-то делать. Но что? Не знаю. Стою посреди гостиной и не знаю, куда идти.

И тут в голове — её лицо.

Стройная фигурка. Светлые волосы, собранные в тугой пучок на затылке. Строгий взгляд тёмных глаз — тот самый, которым она смотрела на меня, когда говорила: «Самарин, держите себя в руках». А потом — её смех. Настоящий. Живой. Когда я рассказывал дурацкие анекдоты и она не могла сдержаться.

Наташа.

Я беру телефон. Смотрю на экран. Тридцать четыре пропущенных звонка. Все — незнакомые номера. Я пролистываю. Нахожу её контакт. Наталья Витальевна. Она у меня записана именно так — официально, сухо, как в договоре. Я смотрю на имя. Палец зависает над кнопкой вызова.

Что я ей скажу? «Привет, я проиграл пацану, мне хреново, приезжай»? «Привет, я не слушал тренера, я дурак, мне одиноко»? «Привет, ты была права — я не должен был, прости»?

Я не знаю. Но я нажимаю «вызов».

Гудки. Один. Второй. Третий. Я считаю их и прикидываю, что сказать. Ничего не придумывается. Ничего. Я просто хочу услышать её голос.

— Слушаю, Самарин.

Её тембр сухой, деловой, как всегда. Но мне плевать. Я молчу. Не могу сказать ни слова. Потому что, если я открою рот — я сорвусь.

— Самарин? Вы молчите или что-то со связью? Алло, Самарин!

Я слышу, как она дышит. Я слышу, как в её голосе прорезается тревога. Она уже знает. Наверняка знает. Михалыч мог позвонить. Или она сама видела это чёртово видео. Я не знаю. Но она ждёт.

— Наташ, — хриплю я. — Ты можешь приехать?

Пауза. Длинная.

— Зачем? — спрашивает она, но не холодно, осторожно.

— Просто… — Я закрываю глаза. Прислоняюсь лбом к стене. — Я не знаю. Просто хочется тебя увидеть. Приезжай, а? Наташ…