Элиза поднималась по ступеням особняка, ощущая странную радость оттого, что ее сестер в это время не было дома. Ее только что предупредил об этом конюх — она и сама знала о планах Дианы и Верити, однако сестры так нянчились с ней последние несколько дней, что она не удивилась бы, если бы они внезапно появились здесь. Их постоянное потакание ее желаниям начинало действовать на нервы. Элиза привыкла сама исполнять желания людей, и ей не нравилась эта смена ролей.

Помимо отсутствия сестер, Элиза радовалась тому, что ей удалось уладить все вопросы с майором Куинном до своего отъезда. Он пообещал хранить молчание о прошлом Джоселин, но только ради Элизы. Услышав от него эти слова, Элиза испугалась, что он сделает ей предложение, однако майор воздержался от каких-либо намеков на эту тему. Только сообщил ей, что вскоре возвращается на Пиренейский полуостров и надеется, что она позволит ему посылать ей письма. Конечно, она не могла ему в этом отказать. Ведь он был ее кузеном.

Когда она вошла в дом, к ней подошел Норрис и принял у нее из рук накидку.

— Я подумал, вам следует знать, мадам, что лорд Фокстед приезжал сюда дважды, пытаясь выяснить, куда вы уехали.

Ее сердце забилось быстрее. Несмотря на все то, что произошло между ними. Вот уж действительно — сердцу не прикажешь.

— Что вы ему сказали?

— Я отказался его впустить и, разумеется, не сказал ни слова о вашем местонахождении.

По крайней мере, это объясняло, почему Натаниэль даже не попытался встретиться с ней в Ричмонде. Хотя она вовсе не желала его там увидеть. Разумеется, не желала.

Элиза по-прежнему не умела лгать.

— Это было очень мило с вашей стороны, Норрис, но вы могли бы рассказать ему, куда я уехала. Я бы сама разобралась с ним.

— Герцогиня велела мне не говорить ему ничего.

Еще одна предосторожность со стороны сестер. Ну разумеется.

Все же в день, когда должен состояться семейный праздник Дианы, придется встретиться с Натаниэлем. И если не в этот день, то в какой-нибудь другой. Элиза просто не сможет избегать его вечно. Но что она должна была сказать ему? «Я люблю тебя»? «Я хочу быть твоей женой»? Или скорее: «Я не стану твоей женой, пока ты не будешь полностью честен со мной», — вот это утверждение было больше похоже на правду.

Но что, если он не сможет всегда проявлять честность и искренность? Что тогда? Она отчаянно хотела быть с ним, но при этом сомневалась, что может позволить ему продолжать разбивать ее сердце снова и снова из-за его нежелания поделиться с ней самыми важными сведениями в его жизни. Для крепкого союза одной любви было недостаточно. Доверие и искренность не менее важны.

— Я должен сказать, что мой отказ привел его в ярость, — доложил Норрис. — Он даже попытался меня подкупить. Но я никогда не предам вас, ни за какие деньги. Ни вас, ни ваших сестер.

Она тепло ему улыбнулась.

— Вы хороший человек, Норрис. Моим самым мудрым решением в жизни было решение нанять вас.

— Спасибо, мадам. Я рад, что могу быть полезным.

Произнесенные фразы прозвучали, как всегда, формально и неэмоционально, но уши Норриса сильно покраснели, а это уже было верным признаком того, что комплимент ему чрезвычайно польстил.

— О, и я должен также уведомить, что миссис Марч и лейтенант Краудер ждут вас в гостиной.

Элиза удивилась и заинтересовалась.

— Спасибо, Норрис.

Она сразу направилась к лестнице, несмотря на усталость. Она не видела Джоселин с тех пор, как узнала правду о связи этой женщины с Сэмьюэлом. И Джоселин была одной из причин, по которым Элиза отбыла в Гринвуд-Лодж. Так их общения можно было избежать.

Но теперь, войдя в гостиную, Элиза поняла: ее больше не волнует, что эта молодая леди вступила в близкие отношения с Сэмьюэлом. Прошло пять дней — достаточно, чтобы осознать, что Джоселин сделала Элизе своего рода одолжение, продемонстрировав ей несколькими фактами собственной несчастливой юности, что все проблемы Элизы в браке возникали по вине Сэмьюэла.

По крайней мере, в основном. Ведь именно она выбрала его в качестве мужа. Может ли она доверять себе на этот раз — подходит ли ей Натаниэль? Она не хотела повторения сценария своего первого брака. Или сценария брака ее родителей.

Чарли, впервые сменивший мундир на гражданскую одежду, увидев Элизу, вскочил на ноги, и Джоселин последовала его примеру.

— О, прошу вас, — сказала Элиза, махнув рукой в сторону дивана, на котором они оба сидели до ее прихода. — Вы же знаете, что со мной соблюдать все эти церемонии ни к чему.

Джоселин выдавила из себя слабую улыбку.

— Я слышала, что вы и его светлость поссорились, и не знала из-за чего, поэтому не хотела нарушать границы приличий.

— Он действительно не назвал тебе причины нашей ссоры? — спросила Элиза.

— Он сказал, что это касается только его и вас.

— Все так и есть, — согласилась Элиза, испытывая облегчение оттого, что ей не придется вдаваться в подробности. — Прошу вас, садитесь.

Все расселись по местам.

— Чему я обязана вашим визитом? — спросила Элиза.

— Итак, — начал Чарли, — я попросил Джоселин стать моей невестой, и она согласилась.

— Поздравляю вас обоих. — Элиза обрадовалась, узнав, что Джоселин избрала себе в мужья добродушного и не слишком взыскательного человека.

Боже, но это означало, что теперь Элизе придется проверить, насколько сильны чувства Чарли, рассказав ему правду о Джоселин. Но ей совершенно не хотелось этого делать.

— И мы надеялись, — продолжил Чарли, — что вы с сестрами согласитесь устроить нам небольшую церемонию здесь через неделю, прежде чем мне придется уехать на службу.

Сразу несколько вопросов промелькнуло в голове, но Элиза решила выяснять детали постепенно.

— Разве не более уместно провести церемонию в Фокстед-Плейс? Лорд Фокстед, в конце концов, является опекуном Джоселин.

— Да, конечно, — согласилась Джоселин. — Но… э… Чарли еще не попросил у графа моей руки, и мы хотим сделать необходимые приготовления на случай, если он откажет.

— Почему он может отказать Чарли?

— Я не знаю, — сказала Джоселин. — Кажется, он с неодобрением относится к тому, что я выхожу замуж за солдата.

Потому что Натаниэль не хотел, чтобы Джоселин увезла Джимми на войну. Но Чарли, кажется, и не собирался брать с собой Джоселин. Кроме того, имела ли Элиза право интересоваться их планами на будущее, учитывая, что произошло между ней и Натаниэлем?

Джоселин сидела, не поднимая на Элизу глаз.

— Прежде чем мы сможем даже затронуть с ним эту тему, я должна вам кое-что рассказать. То, что должна была давно… Вы с сестрами так хорошо относились ко мне все это время, так что будет справедливо, если вы узнаете всю правду об отце Джимми.

Элиза моргнула, пораженная. Неужели эта девушка собирается рассказать ей о том, что произошло между ней и Сэмьюэлом? Перед своим будущим мужем? Вряд ли.

— Если речь идет о мистере Марче… — начала она, надеясь замять эту тему.

— Никакого мистера Марча никогда не существовало, — сказала Джоселин.

Заметив выражение трогательной заботы на лице Чарли, Элиза поняла, что он уже знает правду.

— Значит, речь идет о Сэмьюэле.

Не ожидав услышать от нее эти слова, явно испугавшись, Джоселин и Чарли переглянулись. Затем Джоселин спросила дрожащим голосом:

— Вы все узнали?

— Да. — И Джоселин никогда не узнает от нее о мелочных подозрениях майора Куинна. — Натаниэль все рассказал мне. Из-за этого мы и поссорились — из-за того, что он так долго скрывал это от меня.

— Ох, — вздохнула Джоселин с беспокойством. — Теперь мне понятно, почему на этой неделе он вел себя так странно.

Элиза вопросительно посмотрела на нее:

— Что вы имеете в виду?

— Он выглядел очень подавленным, ни с кем не общался и постоянно на всех рычал. Даже Джимми старался обходить его стороной, а Джимми его обожает.

— Натаниэль тоже души не чает в Джимми, — заметила Элиза.

— Это правда, — согласилась Джоселин. — Джимми очень любит и вас, знаете ли.

Элиза не смогла скрыть улыбку.

— Неудивительно, ведь я тоже очень его люблю. Он очень славный малыш.

Джоселин избегала встречаться с ней взглядом:

— Даже несмотря на то, что он… сын вашего покойного мужа и… и незаконнорожденный?

— Джимми нельзя винить в том, что его отцом оказался Сэмьюэл, — мягко произнесла Элиза. — Было бы несправедливо презирать его за обстоятельства рождения, к которым он не имеет никакого отношения.

Услышав эти слова, Джоселин разрыдалась.

— О, миссис Пирс… Вы так добры! Мне так стыдно… что я когда-то верила словам… Сэмьюэла.

Как ни странно, но вид плачущей девушки расстроил Элизу. Да, та была любовницей ее мужа… или его пассией… но…

— Джоселин, прошу вас, успокойтесь. На этой неделе у меня было достаточно времени, чтобы примириться с тем, что было между вами и моим мужем.

— Я не могу успокоиться, — всхлипнула Джоселин. — Сэмьюэл говорил о вас… ужасные вещи…

— Может быть, тебе не следует… э… упоминать об этом, любовь моя, — проговорил Чарли. Элиза продолжала смотреть на Джоселин со смешанным чувством сопереживания и смятения.

Обращаясь к Элизе, Чарли пробормотал извиняющимся тоном:

— Простите ее, она немного подавлена.

— Нет, Чарли, я должна это сказать! — Джоселин деликатно вытерла платком нос и глаза. — Все, что Сэмьюэл рассказывал мне о вас, оказалось ложью! Вы вовсе не холодная и не бесчувственная — ни в малейшей степени! А я… наивная дурочка… верила ему. Как я могла позволить ему… так себя обманывать?

— Вы были совсем юной, моя дорогая, — сказала Элиза, не зная, как реагировать на слова Джоселин, — по всей видимости, девушка не понимала, что ее признание прозвучало оскорбительно.

— Но это меня не оправдывает. Вы самая добрая и милая женщина из всех, кого я когда-либо встречала! — воскликнула Джоселин сквозь слезы. — И я чувствую себя просто… ужасно из-за того, что причинила вам боль. Как бы мне хотелось… вернуться обратно во времени и… и высказать ему все, что я о нем думаю, из-за того, что он так дурно с вами обращался!

Что ж, подобные желания Элиза определенно одобряла.

— Мне тоже хотелось бы повернуть время вспять и сделать то же самое. Но, когда выходила замуж за Сэмьюэла, я была молода, и никто не объяснил мне, как отстаивать себя в браке.

Эта мысль заставила ее задуматься. То, что она сказала, было правдой — ее мать никогда не противостояла ее отцу напрямую. Когда ее терпение было на исходе, она просто отказывалась продолжать дискуссию и убегала. А отец обвинял мать — как впоследствии с ней самой поступал Сэмьюэл — в тех проступках, которые сам регулярно совершал.

С самого начала их совместной жизни Сэмьюэл спорил с ней на каждом шагу, и Элиза научилась скрывать свои мысли, научилась избегать ссор, чтобы муж не отправился искать утешения у других женщин… научилась делать вид, что все в порядке, когда он явно лгал ей. Если бы Сэмьюэл не отправился на войну, неизвестно, удалось бы ей вновь обрести себя, — но она справилась с этой нелегкой задачей. И теперь Элиза была просто не способна обвинять Джоселин в том, что та невольно показала ей, что она смогла многого добиться за это время.

Как выразился Натаниэль несколько недель назад? «Мне нравилась прежняя Элиза, но та, которая сейчас стоит передо мной, нравится мне еще больше: она говорит, что думает и никому не даст себя в обиду».

Джоселин была не единственным человеком, который продемонстрировал ей, как далеко ей удалось продвинуться в своем самосознании.

— Прошу вас, Элиза, — обратилась Джоселин, — не позволяйте моим ошибкам помешать вашему браку с его светлостью. Он любит вас.

Прищурившись, Элиза посмотрела на Джоселин.

— Он сам вам это сказал?

— Э… нет, но я знаю, что это правда.

— Мужчины не лгут женщинам, которых любят, — сказала Элиза. По крайней мере, этот урок она хорошо усвоила от Сэмьюэла.

— Но… но он не говорил вам правды, чтобы защитить меня. Он боялся, что, если кто-нибудь что-то заподозрит, моя жизнь и будущее Джимми будут разрушены.

— И он думал, что я стану распускать сплетни о вас с Джимми? — Горло Элизы сжалось. — Полагаю, это доказывает, что его мнение обо мне оставляет желать лучшего.

— Нет… нет, я плохо выразила свои мысли. Он думал, что если вы будете выводить меня в свет в качестве сопровождающей, то никто никогда не поставит под сомнение мое право быть частью высшего общества… даже если правда каким-то образом выйдет наружу. И я полагаю, он думал, что вы не будете испытывать ужасную неловкость, сопровождая меня на званых вечерах, если ничего не будете знать о моей связи с Сэмьюэлом.

Элиза вздохнула.

— Да, Натаниэль говорил мне что-то вроде этого. Но он не сказал, почему ваш успех в обществе всегда так много значил для него. То есть я знаю, что его связывали дружеские отношения с вашим отцом, но его настойчивое желание любой ценой обеспечить вам достойное будущее говорит о поистине очень близкой дружбе.

— Он действительно необычайно заботлив, я признаю, — сказала Джоселин. — Но даже когда он впервые оказался в нашем лагере, когда папа представил нас друг другу, он проявил ко мне удивительную доброту. Другие мужчины вечно глазели на меня или пытались со мной флиртовать. А лорд Фокстед был… просто очень добр. Как родной дядя.

Эти слова заставили Элизу задуматься. Когда-то Натаниэль обмолвился, что она должна воспринимать Джоселин как его сестру, или племянницу, или дочь, словом, как его родственницу женского пола. Но Элиза не могла понять, что за родственная связь была у него с Джоселин.

— И вы не имеете никакого представления, почему он так вел себя с вами?

— Я предполагала, что он, как и мой отец, и как Чарли, всегда вел себя с женщинами как настоящий джентльмен. — Вздохнув, она снова взяла Чарли за руку. — Когда граф так расстроился из-за… того, что я родила ребенка от Сэмьюэла, стыдно признаться, но я подумала, что его переживания связаны с тем, что он мной увлекся…

— Любой адекватный мужчина увлекся бы тобой, — вставил Чарли.

Просияв от слов любимого, Джоселин одарила его счастливой улыбкой. Элиза испытывала за нее искреннюю радость, но вид этих двух влюбленных молодых людей заставил ее почувствовать пустоту в собственном сердце.

— Лорд Фокстед всегда проявлял ко мне заботу, — сказала Джоселин Элизе, — но он никогда не смотрел на меня так, как смотрит на вас.

Ее сестры утверждали почти то же самое. Но что, если все они просто выдавали желаемое за действительное? Господи, сколько раз она сама обманывала себя в браке с Сэмьюэлом.

Элиза уже хотела попросить Джоселин развернуто объяснить свои слова, как вдруг до нее донеслись звуки музыкальных инструментов. Словно несколько музыкантов начали играть на деревянных духовых, барабанах, скрипках и… неужели она расслышала звуки арфы? Может быть, кто-то устраивал на площади какой-то праздник, о котором она ничего не знала?

Чарли встал и подошел к окну, которое выходило на площадь.

— Кто-то разместил музыкантов прямо посреди улицы, препятствуя движению нескольких карет и лошадей.

— Господи, но зачем кому-то…

Вдруг она вспомнила свои слова, сказанные Натаниэлю на Майский праздник после того, как он подарил ей тот прекрасный букет. Нет, нет, этого не может быть. Неужели он действительно…

Элиза бросилась к окну, чтобы убедиться, что это не сон, и как раз в этот момент Натаниэль встал перед тем самым небольшим оркестром, который она наняла для выступления на домашнем празднике.

— Глазам своим не верю, он воспринял мои слова всерьез.

— О чем вы говорите? — спросила Джоселин, поспешно подходя к окну вслед за Элизой и Чарли. — Кто?

— Ваш опекун, кто же еще. Несколько недель назад я сказала ему, что, если он хочет заставить меня, его простить, он должен нанять трубадура, чтобы тот спел мне под окнами серенаду. И Натаниэль ответил, что наймет для этого не одного трубадура, а целый оркестр.

— И он устроил для вас представление… — Джоселин взглянула на нее с улыбкой. — Это так мило!

От такого зрелища у Элизы и впрямь защемило сердце — черт бы его побрал. Как ему это только удавалось? Вначале он разбил ее сердце, а затем совершил поступок, от которого она растаяла. Но она не хотела иметь дело со «вторым Сэмьюэлом».

Она вздохнула. Нет, Натаниэль не был похож на Сэмьюэла. Натаниэль никогда не заставлял ее думать, что она неправа, даже если она совершала ошибку. Сэмьюэла никогда не заботило ее душевное равновесие, в этом не было никаких сомнений.

Натаниэль лгал ей в какой-то степени из-за того, что пытался пощадить ее чувства. Его действия были неразумными и неправильными, но он думал о ней и не хотел причинить ей боль.

Из задумчивости Элизу вывел мужской голос, зазвучавший снизу, — глубокий, сильный и ужасно фальшивый.

Чарли поморщился:

— Его светлость поет какую-то песню.

— Я бы не стала называть это пением, — сказала Элиза. Вспомнив слова Натаниэля о том, что он поет как лягушка, она не смогла сдержать улыбку. — Это больше похоже на вой.

— На самом деле он не умеет петь, — призналась Джоселин. — Когда он пытался пропеть какую-нибудь мелодию в военном лагере, другие офицеры дразнили его за отсутствие слуха, и тогда он начинал петь еще громче, просто чтобы их позлить.

— Это очень похоже на него. В какой-то степени он настоящий бунтарь.

Вслушиваясь в мелодию, Элиза поняла, что его песня не была похожа ни на одну из тех, которые она когда-либо слышала. Сама мелодия напоминала популярную балладу, которую она сама пела несколько раз. Но слова, которые старательно выпевал Натаниэль, были другими. Судя по всему, он уже дошел до второго куплета, однако все слова никак не получалось разобрать.

Вдруг Элиза почувствовала, что ей нужно их услышать. Она открыла все окна в гостиной, но со второго этажа ей удалось расслышать только крики соседей, которые просили его замолчать и угрожали вызвать стражей порядка, и другой подобный шум, не говоря уже о лающих собаках. Вероятно, он надеялся произвести как раз такой эффект — то есть создать переполох, чтобы Элиза согласилась впустить его в дом и избавить себя и сестер от неловкости и смущения.

И все же… он привел с собой целый оркестр, господи помилуй. И она должна была понять, что же такое он пел, этот безмозглый тупица. В конце концов, она всегда могла прогнать его, если он разработал какой-то дурацкий план по проникновению в дом, при этом, не собираясь дать ей то, что действительно было нужно от него.

Поэтому Элиза бросилась к лестнице и буквально слетела вниз по ступеням. Пока бежала к входным дверям, она заметила, что слуги уже начали выглядывать из окон на первом этаже. Как только она распахнула двери, пение прекратилось, однако оркестр продолжал играть.

Натаниэль опустился на одно колено у подножия лестницы. И на этот раз, когда он снова начал петь все так же ужасно, оркестр играл достаточно тихо, чтобы Элиза могла услышать слова.

Не обращая внимания на то, что при написании третьего куплета явно возникли проблемы, Элиза проглотила комок, подступивший к горлу.

— Что это за песня? — спросила она.

— Эту песню написал я. Во всяком случае, слова, — сказал он, жестом указывая на музыкантов из оркестра. — Они сыграли музыку.

— Ты сам написал слова к песне? — скептически уточнила она.

— Я признался тебе, что совершенно не умею петь. Но это не значит, что не умею писать. — Натаниэль пожал плечами. — В Итоне я довольно хорошо писал стихи, благодаря этому даже приобрел там некоторую популярность. — Он встал, выражение его лица было серьезным. — Ты позволишь мне войти? Мне нужно обсудить с тобой один чрезвычайно важный вопрос.

Увидев, что она колеблется, он повернулся к оркестру и дал им знак продолжать играть.

— Что ж, хорошо, — спокойно согласилась она, несмотря на то, что сердце билось в ее груди как пойманная птица. — Можешь войти. Но ненадолго. Только чтобы ты не свел с ума наших соседей на Гросвенор-сквер, а то после твоего визита нас все здесь будут ненавидеть.

Все же она не собиралась позволить ему одержать над собой такую легкую победу. Если после своего столь эффектного появления он сделает ей предложение, но откажется объяснить ей то, что она хотела узнать, то даже его невероятно трогательная песня не будет иметь для нее никакого значения. Потому что если Натаниэль окажется не в состоянии вести себя с ней открыто и честно, то их брак, в конце концов, закончится так же, как у ее родителей.

С серьезным выражением лица, немного хмурясь, граф проследовал за Элизой в дом и остановился, увидев Чарли и Джоселин, сидевших в гостиной. Заметив, что он слегка побледнел, Элиза поняла, что для нее настал идеальный момент либо получить от него нужные ответы… либо убедиться в том, что он вовсе не собирается раскрывать ей всю правду о себе.

— Мы можем… поговорить наедине? — спросил он, пристально глядя на Элизу.

Она махнула рукой в сторону входа в столовую — комната была достаточно просторной, и они могли бы вести беседу, не опасаясь, что их слова расслышит кто-нибудь внутри или снаружи дома.

— Чарли, Джоселин, пойдемте со мной. Я бы хотела, чтобы наш разговор состоялся при свидетелях.

Натаниэль уже прошел в столовую и, увидев входящих молодых людей, посмотрел на Элизу с нескрываемым волнением.

— Но нам совершенно не требуется… — начал он.

— Как странно, что ты произнес именно это слово, — заметила Элиза, проведя вперед Джоселин и Чарли и закрыв за собой двери. — С тех пор как приехал в Лондон месяц назад, ты делал все, чтобы устроить будущее Джоселин. В самом деле, ты всегда ставил потребности своей подопечной выше моих.

Она медленно приблизилась к нему.

— И поначалу это было разумно и уместно. Но раз уж ты признался, что я тебе дорога… Если ты хочешь, чтобы я выслушала все, что ты собираешься мне сейчас сказать, Натаниэль, тебе придется хоть раз поставить мои потребности выше ее. Итак, ответь мне на вопрос, почему судьба Джоселин имеет для тебя такую невероятную важность, что ты предпочел скорее поставить под удар наше с тобой будущее, нежели рискнуть благополучием твоей подопечной и ее маленького сына?