Натаниэль выбрал место за столом подальше от сцены, на случай, если Верити или Джеффри, а может, им обоим потребуется его помощь в поисках того таинственного типа, о котором они говорили. Никто так и не объяснил ему, кто такой этот «призрачный приятель», но его это не волновало. Он решил, что узнает правду, когда придет время.

Кроме того, он собирался послушать пение Элизы. В тот момент его больше ничего не интересовало. Натаниэль хотел убедиться, что он не ошибся и что ее голос действительно божественно прекрасен, как ему и показалось в первый раз, когда он услышал ее пение. Он внимательно слушал, как Элиза объясняла гостям выбор своего репертуара. Казалось, что она находится в своей стихии, столь легко и непринужденно она держалась. Джоселин так же комфортно ощущала себя в солдатском лагере. Элиза выглядела настолько независимой, настолько самостоятельной… что мелькнула мысль — а нужен ли он, сам Натаниэль, ей?

Этот вопрос вызвал легкое беспокойство. Он хотел, чтобы она нуждалась в нем. Во всем — в его внимании, одобрении, совете и во всех остальных проклятых проявлениях заботы одного человека о другом, которые он не мог вспомнить. Когда дело касалось Элизы, он начинал претендовать на ее чувства… всецело.

Слуга поставил перед ним тарелку с овощным рагу, но Натаниэль лишь чуть притронулся к нему. Он поймал себя на том, что как будто волнуется за нее, и сам себе удивился, поскольку такое проявление чувств было для него совершенно несвойственно.

Кто-то прокашлялся, и Натаниэль машинально повернул голову, чтобы увидеть, кто сел около него. Он был так поглощен мыслями об Элизе, что не заметил, как рядом с ним оказался ее отец-негодяй.

Натаниэль не видел этого человека много лет, и его удивило, насколько сильно изменилась внешность графа Холтбери. Если Натаниэлю не изменяла память, Холтбери было немногим больше шестидесяти, но из-за его снежно-белых волос и лица, на котором отпечатались следы распутства, он выглядел старше.

На мгновение Натаниэль почувствовал жалость к бывшей леди Холтбери, которая была на двадцать лет моложе этого мужчины. Сэм говорил, что она вышла замуж по расчету и, судя по всему, в значительной степени просчиталась.

Музыканты начали играть вступление к первой песне Элизы, когда Холтбери резко наклонился к Натаниэлю и процедил сквозь зубы:

— Я знаю, что за дело вы задумали обстряпать с моей Элизой.

В его колючих голубых глазах проглядывал острый ум.

Натаниэль заставил себя сохранять невозмутимый вид.

— Что вы говорите? Неужели?

— Вы собираетесь ее погубить, чтобы она была вынуждена выйти за вас.

Всем корпусом развернувшись к собеседнику, Натаниэль смерил его взглядом, полным ледяного презрения.

— С какой стати, черт побери, мне пытаться завоевывать ее обманом? Зачем мне вообще нужно этим заниматься, если я могу ухаживать за ней — и завоевать ее сердце, — как подобает благородному дворянину? Или, по-вашему, я нуждаюсь в ее приданом? Ах да, ведь у нее больше нет приданого, не так ли? Ее отец-тиран забрал причитающиеся ей средства, предназначенные для того, чтобы она могла обеспечить себя в случае вдовства. — Холтбери, казалось, потерял дар речи — по-видимому, до того момента мало кто осмеливался дать ему отпор. Прищурившись, Натаниэль невозмутимо добавил: — А сейчас, сэр, я надеюсь, вы извините меня, но мне бы хотелось послушать, как поет ваша дочь. На случай, если вы не догадывались, ее пение соперничает по красоте с пением соловья.

И действительно, голос Элизы заворожил всех присутствующих. Несмотря на роскошный ужин, приготовленный под руководством Верити, гости забыли про еду, прислушиваясь к тому, как каждая нота первой песни Элизы звенит в вечернем воздухе. Все улыбались и кивали ей, хотя никто не осмеливался аплодировать — это было бы неуместно до конца всего выступления.

Во время исполнения второй песни, пасторальной и лирической, с веселой мелодией, люди начали качать головами в такт музыке. Никто не ел и не разговаривал, потому что все внимание было поглощено пением Элизы.

Затем зазвучала третья песня, которая была известна Натаниэлю под названием «Чудо Саффолка». В этой балладе рассказывалось о молодой девушке, отец которой воспротивился ее браку с любимым и отправил ее жить к родственникам в далекий город. Когда через несколько недель она проснулась, увидела возлюбленного, который приехал за ней. Во время поездки верхом он пожаловался на головную боль, и она обвязала вокруг его головы свой голландский платок.

Когда девушка вернулась домой, она спросила отца, почему тот смягчился и отправил за ней ее возлюбленного. В ужасе отец признался ей, что ее возлюбленный умер за несколько дней до этого. Тогда она раскопала его могилу и обнаружила, что ее платок так и был завязан вокруг его головы.

Элиза исполнила эту балладу в такой особой манере, что у Натаниэля кровь застыла в жилах. А еще он заметил, что во время исполнения первого куплета о жестоком отце, осуждавшем выбор дочери, Элиза в упор смотрела на графа Холтбери. И хотя Натаниэль знал, что в этой песне Элиза не оплакивала Сэмьюэла, ему казалось, что она как будто услышала, что Натаниэль успел сказать ее отцу, и в довершение добавила свой собственный заключительный пассаж, полный горечи и боли.

От Холтбери явно не укрылось, кому была адресована песня, ибо он буквально задеревенел на своем стуле, бормоча под нос что-то о глупых дочерях и их неприемлемых женихах. Натаниэль взглянул на Диану и заметил, что она улыбается про себя.

— Я не обязан сидеть здесь и слушать эту чепуху, — пробурчал ее отец и привстал, как будто намереваясь уйти.

Натаниэль схватил его за руку и сказал глухим голосом, стиснув зубы:

— Меньшее, что вы можете сделать, уважаемый, после того как лишили Элизу средств к существованию и заставили других дочерей терпеть последствия вашего скандального поведения, — это остаться на своем месте и молча испить предложенную вам горькую чашу до дна. Видит бог, вы ее заслужили.

Безуспешно пытаясь вырваться, Холтбери злобно зарычал:

— Уберите руки, Фокстед, или я натравлю на вас своих ищеек. Уж они раскопают все ваши тайны! В свое время по городу ходили слухи о ваших родителях. Хотите, чтобы сплетни вновь распространились в обществе? Уверен, если мои люди немного покопаются в вашем грязном белье…

Натаниэля охватил безумный гнев. С трудом сдержавшись, чтобы голыми руками не задушить этого мерзавца, он наклонился к нему и прошипел:

— Можете копаться. Я тоже умею копать, и вы в этом убедитесь, если посмеете распускать грязные слухи о моих родителях. Только я буду копать могилу — вашу могилу, да в таком месте, где вас никто никогда не найдет.

Поставив Холтбери на место, Натаниэль с видимым отвращением отпустил его руку, надеясь, что ему удалось оставить на его коже пару синяков. Злобный старик принадлежал к особой породе негодяев — он постоянно запугивал и унижал женщин, о которых должен был бы заботиться.

Тем временем на сцене Элиза словно превратилась в каменное изваяние — ее лицо стало холодным и безжизненным, словно высеченным из гранита. Заметила ли она их разговор? Как бы то ни было, она сумела вложить в исполнение печальной баллады такие эмоции и переживания, что, когда она пропела последнюю ноту, в зале воцарилась гробовая тишина. Казалось, аплодисменты были неуместны. Ошеломленные лица зрителей были лучшим подтверждением того, что они находились полностью во власти ее пения.

После этого она оживилась и закончила свое выступление ярким исполнением песни «Далеко-далеко за холмами». Конечно, каждый солдат в зале с радостью подхватил знакомую мелодию, а Элиза поощряла пение в зале улыбками и приглашающими жестами.

Боже милостивый, она представляла собой настоящее произведение искусства. И что самое удивительное, похоже, она этого не осознавала. Натаниэль бегло оглядел толпу и заметил несколько молодых и красивых парней, которые смотрели на нее с явным интересом. Это внимание со стороны других мужчин ему совсем не понравилось. Но он не мог не признать, что Элиза была той женщиной, ради которой многие мужчины решились бы на убийство. Ради которой они пошли бы на смерть. Которой они с радостью предложили бы руку и сердце…

Черт. Как ему в голову могла прийти мысль о женитьбе? Он не ожидал, что будет постоянно думать об Элизе. Или что будет бояться ее потерять. Когда она узнает, что ему пришлось от нее скрывать, ей будет трудно его простить. И он не сможет ее за это упрекнуть.

В конце концов, ему придется ей все рассказать. Но не сейчас. Он не мог допустить, чтобы она узнала правду, пока Джоселин не выйдет замуж за какого-нибудь хорошего джентльмена — желательно не за скудоумного Краудера или престарелого майора Куинна. А уж после замужества подопечной Натаниэль постарается сделать так, чтобы Элиза не могла и дня прожить без него самого — и уж тогда она не сможет долго злиться на него за то, что он от нее вынужденно скрывал.

С заключительным аккордом оркестра солдаты вскочили на ноги и начали громко аплодировать. Спустя несколько минут и бесчисленное количество поклонов певицы аплодисменты начали стихать. Когда Элиза покинула сцену, вокруг нее сразу собрались люди, явно жаждущие поделиться мнением о ее выступлении. К тому времени многие гости уже закончили ужинать и направились в дом, где должен был состояться бал.

Вместе со всеми Элиза проследовала в дом, однако немного замешкалась, огибая столы. Очевидно, она пыталась избежать встречи с отцом, и Натаниэль охотно задержал бы этого подлеца, если бы тот не исчез из его поля зрения, пока Натаниэль следил за Элизой, сходившей со сцены, чтобы поболтать с почитателями ее таланта.

Наконец Натаниэль вскочил со своего места и огляделся в поисках Холтбери. Тот решительным шагом направлялся к дочери, очевидно намереваясь с ней побеседовать. Натаниэль поспешил к ним — он предвидел, что разговор выйдет на повышенных тонах, и хотел предотвратить «кровопролитие».

Не успев перехватить Холтбери, Натаниэль услышал, как тот заговорил с Элизой.

— Все еще не можешь оставить надежды стать оперной певицей, я смотрю, — сказал он с насмешливым тоном.

Оперной певицей? Элиза?

— Не ожидала вас здесь встретить, папа, — холодно ответила Элиза и огляделась. — А где Сара? Она тоже здесь? Или вы заставили ее остаться дома, чтобы выполнять обязанности правильной женушки, вместо того чтобы позволить ей свободно проводить время в обществе?

— Следи за своим языком, девчонка. Как я погляжу, ты-то как раз весьма свободно проводишь время в обществе, развлекая толпу крикливой солдатни, словно какая-то певичка на сцене.

— Я давно уже не девчонка, — горько рассмеялась она. — Как это мило с вашей стороны — вспомнить о мечтах, которые я навсегда оставила в прошлом. Сколько мы с вами не виделись? Кажется, пять месяцев? Шесть? И все равно вы не спрашиваете, как я поживаю, а сразу начинаете разговор с оскорблений.

— Я тебе не какой-то там восторженный поклонник, девчонка, не забывайся. Кроме того, это ты избегала общения со мной.

— Да, избегала. И мне жаль, что я не поспешила уйти раньше, тогда и в этот раз мне удалось бы избежать встречи с вами. К сожалению, я не унаследовала ваших длинных ног.

— Это что, причина, по которой ты тратишь время на этого проклятого мошенника? — спросил ее отец, кивая в сторону Натаниэля. — Из-за его длинных… ног?

Элиза покраснела, и Натаниэль поспешил вмешаться:

— Послушайте…

— С кем я желаю поддерживать отношения, больше не ваше дело, папа. — Элиза уперла руки в бока. — Вы утратили право влиять на выбор моего окружения, когда отреклись от меня много лет назад. А теперь, если позволите, мне нужно найти Верити.

— Я не отрекался от тебя, девчонка, — резко сказал Холтбери.

— То, что вы сделали, приравнивается к отречению, — ответила она. — После того как вышла замуж за Сэмьюэла, я осталась без крыши над головой, и вам не было никакого дела до этого. Вы лишили меня приданого. По сути, вы действительно отреклись от меня. Если бы не бабушка, завещавшая мне свой дом, мы с Сэмьюэлом могли бы оказаться в Сент-Джайлсе — самом ужасном и бедном районе Лондона. Мы и так едва могли себе позволить жить в доме бабушки.

— Ты сама вышла замуж за игрока и подлеца.

— К сожалению, так оно и было. И разумеется, подобно любой женщине под вашей опекой, поступившей вопреки вашим желаниям, я оказалась на улице без средств, на которые могла бы рассчитывать.

— Так вот по какой причине ты занялась торговлей. Чтобы досадить мне за то, что я якобы отрекся от тебя.

— Я занялась торговлей, чтобы не остаться без гроша и чтобы моим сестрам не пришлось наниматься в богатые дома гувернантками… или, что еще хуже, чтобы им не пришлось стать фактически вашими слугами — готовыми вам угодить, находящимися всегда в вашем распоряжении. — Она приблизилась к нему вплотную. — Я занялась торговлей, потому что хотела освободиться от вашего влияния. Мне это удалось, теперь я свободна. Жаль только, что я не решилась стать оперной певицей. Тогда между нами не было бы совершенно ничего общего.

— Уж конечно, — рявкнул он. — Тогда ты бы стала любовницей этого господина, я полагаю.

К удивлению Натаниэля, она ответила ему спокойно и невозмутимо:

— Что ж, может быть. Кто знает? — Затем она повернулась к Натаниэлю. — Лорд Фокстед, вы готовы идти внутрь?

— Я в вашем распоряжении.

Они направились было к дому, но ее отец загородил им дорогу.

— Не смей поворачиваться ко мне спиной, девчонка. Я твой отец. Ты будешь слушать, что я скажу. — Он попытался прогнать Натаниэля, сделав небрежный жест рукой, как будто отсылая слугу. — В вашем присутствии нет необходимости, сэр. Я собираюсь поговорить со своей дочерью.

— Мы не намерены далее оставаться здесь, сэр, — обратился к нему Натаниэль. — И вы не можете задерживать нас.

— Вы думаете, я не способен спустить с вас шкуру, а дочь увезти от вас подальше? Я не так стар, как вы думаете. В прошлый раз вы застали меня врасплох. Вновь я не предоставлю вам такую возможность.

— Стоит ли утруждаться? — спросил Натаниэль. — Мне кажется, вы не заметили толпу молодых солдат, стоящих слева от вас и внимательно следящих за исходом нашей беседы. Я полагаю, если не я один, то уж они-то способны задержать вас, стоит только Элизе сказать одно слово. Они будут только рады прийти на помощь женщине, которая только что так восхитительно пела для них.

Испуганно оглянувшись, Холтбери заметил медленно идущих к ним майора Куинна, лейтенанта Краудера и еще нескольких солдат.

Холтбери отступил назад. Но прежде чем удалиться, он успел злобно прошипеть:

— Прежде чем соглашаться на какие-либо «отношения» со своим лордом, спроси его светлость о его родителях. Посмотрим, как он станет отрицать ходившие про них слухи. А если у него кишка тонка, чтобы признаться, то ты все узнаешь от меня.

— В этом я не сомневаюсь. — На ее лице не дрогнул ни один мускул. — К счастью, папа, мне все равно, какую грязь, по вашему мнению, вы откопали о лорде Фокстеде. — С дерзкой улыбкой она повернулась к Натаниэлю. — Пойдемте внутрь, сэр. Моя работа на сегодня закончена, и я хотела бы потанцевать.

— Это превосходная идея, моя дорогая.

Обойдя отца Элизы стороной, они направились к дому.

— Наверное, этот разговор дался тебе нелегко? — спросил Натаниэль, когда их уже никто не мог услышать.

Элиза ничего не ответила, лишь крепко держала его за сгиб локтя, и он понял, что она пыталась прийти в себя после неприятной сцены с отцом.

— Если пожелаешь, я отвезу тебя домой, — предложил он.

— Чтобы он вообразил, будто ему удалось меня расстроить? Никогда. — Она сделала глубокий вдох, а затем с усилием улыбнулась: — Кроме того, а как же танцы на балу?

— Ты действительно готова танцевать?

Мгновенье она, казалось, раздумывала.

— Да, но вначале мне бы хотелось…

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, что имел в виду твой отец, когда говорил о моих родителях и слухах вокруг них. — Натаниэль готов был рассказать ей об этой неприятной странице в истории его семьи, после того как ее отец вызвал у него болезненные воспоминания.

— На самом деле, — улыбнулась она, — я хотела сказать, что ничего не ела с раннего утра, но раз уж ты настаиваешь…

Он горько рассмеялся.

— А почему бы нам не заняться и тем и другим? — Черт побери, он все же собирался выгодно преподнести некоторые факты из своего прошлого. Учитывая неопределенность их отношений, с его стороны, вероятно, было неразумно раскрывать ей всю правду о своих родителях. — Я едва притронулся к ужину, приготовленному мастерицей Верити. Может быть, мы можем незаметно забраться на кухню Краудеров и перехватить то, что осталось?

— Например, холодную закуску. Мне достаточно совсем немного. — Элиза пыталась говорить весело, но Натаниэль ясно видел, что она расстроена из-за отца.

— Боюсь, что я не смогу довольствоваться всего лишь холодной закуской, — мягко сказал он. — Несколько часов назад я на все лады развлекал одну даму и теперь умираю с голоду.

Она внимательно посмотрела на него, наклонив голову набок.

— «На все лады развлекал»? Ты уверен в этом?

— Думаю, что могу определить, когда женщина находится в экстазе.

— Не сомневаюсь, — сухо ответила она. — У тебя довольно богатый опыт в этих вопросах, не так ли?

— Ты никогда не позволишь мне похоронить свое прошлое, не так ли?

— Считаешь, у меня нет права тебя подкалывать?

— Полагаю, что есть.

Она остановилась.

— Куда тебя несет, черт побери?

— Не имею ни малейшего представления. Раньше я никогда не был в доме Краудеров и оттого не знаю, где находится их кухня.

— Ах, ну да. Конечно. — Она потянула его в другом направлении. — Вот сюда.

Через несколько минут они оказались в помещении, не похожем ни на что, что Натаниэлю довелось видеть в своей жизни ранее. В детстве ему запрещали входить на кухню Эмберли, поэтому, уже будучи взрослым мужчиной, он и не задумался заглянуть туда или на кухню в Фокс-тед-Плейс. Теперь же он спрашивал себя, почему позволил запретам из детства лишить себя такого удовольствия.

На кухне кипела жизнь. Его обоняние дразнили ароматы жареного мяса и пирогов, подрумянивавшихся в печи, в воздухе витали запахи специй. Количество людей, занятых приготовлением блюд, ошеломляло. Повара готовили соусы и смешивали в мисках различные ингредиенты, другие кухонные работники раскладывали по тарелкам тонкие ломтики ветчины и сыра, собранные в фантастические завитки, а кухарка вращала вертел с говядиной, одновременно взбивая яйца.

Теперь ему стало понятно значение словосочетания «взбить яйца». Звуки, которые доносились до него, действительно напоминали ритмичные удары в барабан, хотя каким образом ему удалось расслышать эти звуки среди других, со всех сторон атаковавших его уши, осталось загадкой. В кухне стоял оглушительный шум: звенели кастрюли, грохотали тарелки и другая посуда, когда ее наполняли едой и ставили на подносы и столы, раздавались крики поваров и других сотрудников, требовавших, чтобы им подали те или иные предметы. Среди суетившихся людей выделялся крепкий смуглый мужчина с короткими седеющими волосами, который всем отдавал приказы.

Он заметил Элизу сразу же, едва они с Натаниэлем вошли на кухню.

— Мадам Пирс! — с французским акцентом воскликнул он, подбегая к ней и целуя в каждую щеку. — Мне очень приятно видеть вас здесь, но сейчас я немного не располагаю временем…

— Я знаю, месье Бофор, но мы с моим спутником пропустили ужин, поэтому надеялись перекусить тем, что у вас осталось. Обещаю, мы сами положим еду на тарелки и никого не потревожим.

— Нет, нет, мадам! — запротестовал он. — Вы не будете есть остатки — или, как вы, англичане, их называете, «объедки». Я этого не допущу.

Он позвал одного из поваров и по-французски велел ему приготовить пару тарелок с едой, которая предназначалась для гастрономической части бального вечера. Затем жестом указал на дверь.

— Вон там находится кабинет поварихи Краудеров. Сейчас она очень занята, поэтому не будет против, если вы им воспользуетесь. Я прослежу, чтобы вам незамедлительно принесли еду и напитки.

— Благодарю вас, месье. Мы вам очень признательны. — Когда он поклонился и повернулся, чтобы уйти, Элиза спросила: — И еще кое-что. Вы случайно не видели Верити?

— Я не видел мадемуазель с тех пор, как она отправилась удостовериться, что слуги справляются с подачей ужина.

— Благодарю вас, — повторила Элиза с улыбкой, хотя между ее бровями залегли небольшие морщинки.

Пара прошла через указанную дверь и попала в маленькую комнату, идеально подходившую для уединенного приема пищи и общения. Натаниэль серьезно посмотрел на спутницу:

— Ты беспокоишься о Верити? Уверен, что она в безопасности с Джеффри.

— А что, если она попытается сбежать от него и отправится искать Джека в одиночку?

Натаниэль пододвинул для нее стул к маленькому столику.

— Она может так поступить?

— Навряд ли. — Элиза села. — Она любит Джеффри. А вот в тебе сомневается.

— Ты уверена, что правильно интерпретируешь ее чувства? — спросил он, садясь рядом. — А я уж вообразил себе, что ее постоянные оскорбительные замечания — это проявление симпатии.

— На твоем месте я бы не рассчитывала на ее благосклонность, — заявила Элиза, но улыбнулась.

Эта улыбка его успокоила. Возможно, Элиза тревожилась о Верити, а вот он переживал из-за самой Элизы. Ведь именно этим постоянно занимаются влюбленные — беспокоятся друг о друге? Хотят друг о друге позаботиться? Странно, что раньше он никогда не задумывался об этом. Но пока прогнал эту мысль.

Она разгладила подол платья.

— Мне не по себе от того, что какой-то мужчина может беспрепятственно приходить на наши мероприятия по какой-то неведомой причине. До сих пор я думала, что Верити его выдумывает.

— Она вполне может ошибаться. Посмотрим, что они с Джеффри узнают. Даже если какой-то мужчина тайно появляется на твоих приемах, может быть, он делает то же самое на других званых балах. Может, ему просто нравится проникать в такие места незамеченным и неузнанным.

— Может быть, ты прав.

Она снова начала хмуриться, и он сменил тему:

— Значит, месье Бофор не является официальным поваром Краудеров?

— Нет, хотя они бы с радостью приняли его в штат, если бы могли. И прежде чем ты задашь мне вопрос — нет, он не является моим личным поваром. Я не могу позволить себе французского шеф-повара его уровня. Он главный повар, или, как говорят французы, chef de cuisine «Элегантных событий». Мы приглашаем его только на крупные мероприятия вроде сегодняшнего званого вечера.

— Должно быть, его услуги стоят дорого.

Она приподняла бровь.

— Его оплачивать придется не тебе, а Краудерам.

— Я не это имел в виду. Вы держите его в штате или он обычно работает где-то еще?

— Он раньше готовил для Общества эксцентриков, но, став старше, уже не мог справиться с требованиями клуба. Благодаря нам он в курсе всего, что происходит на кухне, при этом ему не приходится буквально жонглировать кастрюлями и носиться по всей кухне. Как видите, его еда превосходна. Они с Верити разрабатывают меню и выбирают рецепты. Но она не обучалась поварскому искусству во Франции, поэтому нуждается в нем, а его больше не интересует управление кухней или планирование блюд, поэтому ему нужна она.

Элиза пустилась в многословные объяснения, и Натаниэль понял, что она продолжает нервничать. Видимо, ему следовало выбрать другую тему, чтобы хоть немного помочь ей расслабиться.

Он улыбнулся.

— Итак, ты мечтала стать профессиональной певицей, верно?

Она моргнула, а затем откинулась на спинку стула.

— Да. Это было давно. До того, как я вышла замуж. В восемнадцать лет я сказала мама, что не хочу быть дебютанткой. Я хотела петь в опере.

— Должно быть, это признание привело ее в ужас. Ты действительно чрезвычайно талантлива, однако ни одна семья в приличном обществе не хотела бы, чтобы их дочь выбрала сцену в качестве сферы деятельности. А уж твой отец… Что же тебе ответила мать?

— Она велела мне поговорить с папа. — Элиза криво усмехнулась. — Думаю, в тот момент у нее не было времени заниматься своей глупой дочерью, поскольку она уже была занята романом с Тобиасом Ордом.

Все, что Натаниэлю довелось услышать о бывшей леди Холтбери, свидетельствовало о том, что она была безразличной матерью. Если бы она была более заботливой, может быть, Элиза никогда бы не вышла замуж за Сэма. Тогда Натаниэль, возможно, никогда не встретил бы Элизу.

От этой мысли ему сделалось не по себе.

— Насколько я знаю, Орд стал виконтом Рамриджем и они наконец поженились.

— Да. Теперь она леди Рамридж. Несмотря на статус, не думаю, что ей нравится сидеть взаперти в Камбрии. В отличие от Джоселин, с радостью поехавшей за своим отцом на Пиренейский полуостров, моей матери совершенно не хотелось следовать за своим новым мужем, генерал-майором, на север.

— Полагаю, ее сложно в этом упрекнуть.

— Сейчас мама пытается вести хоть какое-то подобие светской жизни в северных краях. Хотя не думаю, что в Камбрии много представителей светского общества. Честно говоря, мне кажется, она там скучает.

— Вы видели ее после развода? — с удивлением спросил он. Натаниэль полагал, что сестры Харпер не станут вредить своей компании, общаясь с матерью в изгнании.

— Она пригласила нас всех на свою свадьбу, поэтому мы увиделись. Было довольно приятно посетить свадьбу, которую планировали не мы сами.

Он засмеялся.

— Полагаю, такая свадьба была бы совершенно экстраординарной.

В этот момент в комнатку вошел слуга месье Бофора. В руках он держал поднос с двумя тарелками, столовыми приборами, салфетками и бутылкой вина с парой бокалов. Через несколько мгновений он все расставил на столе, быстро произнес названия блюд на французском и унесся обратно на кухню, прежде чем его успели поблагодарить.

Элиза внимательно осмотрела содержимое тарелок.

— О, как замечательно! Он принес нам пару корзинок с куриным фаршем. Это новое блюдо в репертуаре Верити, и я очень хотела их попробовать. — Она откусила кусочек и довольно промычала. — Восхитительно. Как назло, меня никогда нет дома, когда она готовит что-то новое. Ее шедевры достаются Диане, Рози или, чаще всего, Джеффри. Он стал практически официальным дегустатором Верити в последнее время. Ему никогда не надоедает пробовать ее еду. Притом большие порции.

— У него нет другого выхода, — сказал Натаниэль, наливая вино. — Человеку с таким крепким телосложением требуется подпитка.

— А что нужно человеку с твоим телосложением? — с улыбкой спросила она, явно повеселев при виде угощения.

— Физическая нагрузка, — ответил он, бросая на нее обжигающий взгляд. — И весьма интенсивная.

Она слегка покраснела.

— Ты имеешь в виду… нагрузка наподобие той, что была в карете. Должна признать, что у Джеффри нагрузка тоже немалая.

— Я в этом не сомневаюсь.

— О, ты должен обязательно попробовать вот это, — заметила Элиза, протягивая Натаниэлю что-то маленькое и красное. — Это такие конфеты, одни из самых вкусных сладостей Верити, их делают из фисташек.

— Извини, но я предпочитаю оставлять сладкое на потом.

— Как хочешь. Но я их обожаю, так что они могут закончиться, прежде чем ты до них доберешься.

— Если они есть в меню ужина, я все равно смогу их попробовать. — Он внимательно посмотрел на нее. — Разве ты не принимаешь пищу в каком-то определенном порядке?

— Обычно нет. Иногда да. Все зависит от настроения. И от того, что я больше всего хочу в определенный момент.

Натаниэль откусил немного жареной утиной грудки с ломтиками трюфелей; от утки исходил очень тонкий аромат специй. Закрыв глаза, он будто в экстазе пробормотал:

— Это действительно божественно. — Он отрезал еще кусочек. — Наверное, я ухаживаю за не той сестрой.

— Она не готовила это блюдо. И что я слышу? Оказывается, ты за мной ухаживаешь?

Черт. Пожалуй, ему не стоило заговаривать об ухаживании.

— Если ухаживание включает соблазнение, то да.

— Тогда никакое это не ухаживание, и ты это знаешь. Но можешь ухаживать за Верити, если хочешь. У тебя все равно ничего не выйдет. — Сверкнув глазами, она попробовала салат из свеклы. — Верити поклялась никогда не выходить замуж.

— А ты? — спросил он, хотя прекрасно осознавал, что ступает на опасную дорожку. — Ты поклялась сделать то же самое?

— Я поклялась отказаться от мужчин, — шутливо ответила она.

— Забавное утверждение, мне не показалось, что ты придерживалась этого принципа, когда мы уединились в карете. Ты явно наслаждалась обществом своего спутника-мужчины.

— Хорошо. Тогда скажем так: я поклялась не связываться с распутниками. — Когда Натаниэль начал протестовать, она добавила: — И с солдатами. Признаю, ты поймал меня в момент слабости.

Затем она рассмеялась, и он мог только догадываться, то ли она снова его дразнит, то ли скрывает свое смущение с помощью юмора — ведь к этой уловке она прибегала довольно часто. Так поступал и он сам.

Она съела еще одну конфету, на этот раз белую.

— Итак. Когда ты собираешься рассказать мне о слухах, имеющих отношение к твоим родителям?

Вот и настал момент, когда ему придется дать разъяснение тем обвинениям, которые бросил ему в лицо граф Холтбери в ее присутствии.

Помоги ему Господь.