Коридор, ведущий к кабинету ректора, в этот раз казался бесконечным. Солнце уже клонилось к закату, и длинные багровые тени от стрельчатых окон ложились на пол, словно полосы застывшей крови. Я шла медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается в коленях предательской слабостью. Сумка на плече казалась непривычно тяжелой, ремень слегка натирал кожу через тонкую ткань мантии.

​Я остановилась перед дверью. Пальцы, всё еще испачканные чернилами, потянулись к бронзовому кольцу. Металл был равнодушным и холодным. Сделав глубокий вдох и расправив плечи, я трижды постучала.

​— Войдите, — донесся из-за двери голос, лишенный той бархатистой вибрации, которая преследовала меня на лекциях. Теперь он звучал как хруст сухого льда под сапогом.

​Я нажала на ручку. Дверь открылась с коротким сухим щелчком.

​Кабинет был погружен в сумерки. Эсмен сидел за столом, освещенный лишь парой магических свечей в тяжелых подсвечниках. Их пламя почти не дрожало, отражаясь в его глазах двумя неподвижными точками. Он даже не поднял головы. Его перо — то самое, которого я сегодня касалась, — ритмично скрипело по пергаменту.

​Я прошла к своему месту, стараясь двигаться бесшумно, хоть тело и сковало напряжением. Аккуратно, чтобы не задеть ножку стола, поставила сумку на пол.

​— Вы закончили с отчетами, Вейнар? — спросил он, не прерывая письма. Его рука двигалась с пугающей точностью, выводя букву за буквой.

​— Да, господин ректор. Почти. — Я потянулась к папке, которую оставила здесь днем; пальцы коснулись шершавого картона. — Я хотела извиниться за... за утреннюю выходку. И за те слова о хрупком льде.

​Я попыталась улыбнуться, надеясь на ответную искру или хотя бы язвительное замечание, которое продолжило бы нашу игру. Но Эсмен внезапно замер. Перо застыло в воздухе, и тяжелая капля чернил сорвалась вниз, бесславно разбиваясь о бумагу.

​Он медленно отложил ручку. Она легла на ониксовую подставку с тихим, но каким-то окончательным звуком. Ректор поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни любопытства, ни азарта. Только глухая, бесконечная дистанция.

​— Вейнар, — начал он, и от его тона у меня внутри всё заледенело. — Боюсь, вы неправильно истолковали мою снисходительность. Ваша дерзость была забавной ровно до того момента, пока она не начала мешать работе.

​Он медленно встал, опершись ладонями о столешницу. Его длинные бледные пальцы слегка побелели в костяшках.

​— Вы — адептка. Студентка с плохой дисциплиной и сомнительным чувством юмора, — он сделал паузу, и каждое слово падало на меня, как тяжелый камень. — А я — ректор этой Академии. Если вы вообразили, что наши... пикировки означают нечто большее, то вы глубоко заблуждаетесь. Меня не привлекают студентки. Вы для меня — лишь обучающийся материал, за которым нужно присматривать, чтобы он не разнес учебное крыло.

​Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Кончики пальцев онемели. Горло сдавило невидимым обручем, а в груди что-то мелко и болезненно надломилось — совсем как картонная тесемка на папке.

​— Я... я понимаю, — выдавила я. Голос звучал чужим, плоским и жалким.

​Я опустила взгляд на свои руки. Из-за этих чернильных пятен они казались мне сейчас невероятно грязными. Вся моя утренняя смелость, все мысли об «искре» вдруг показались верхом глупости. Я чувствовала себя маленькой девочкой, которая нацепила мамины бусы и вообразила себя королевой.

​— Хорошо, что вы понимаете, — Эсмен снова сел. Придвинув к себе чистый лист бумаги, он добавил: — Допишите реестр и можете быть свободны. И, Вейнар...

​Я замерла, уже собираясь сесть. Пальцы до боли скомкали край форменного передника.

​— Больше никакого кофе. Я буду заказывать его у секретаря из приемной. Ваша «температурная точность» мне больше не требуется.

​Я кивнула, не поднимая глаз. Мои движения стали механическими. Опустившись на жесткий стул, я открыла реестр. Перо в руке казалось неповоротливым бревном, но я заставила себя писать, старательно выводя каждую цифру и концентрируясь только на трении металла о пергамент.

​В кабинете воцарилась тишина. Но теперь она не искрила электричеством и тайными смыслами. Это была обычная, давящая тишина, в которой два чужих человека выполняют скучную работу.

​Чувства внутри меня не исчезли. Они просто покрылись коркой льда — настоящего льда, который не трескается от неосторожных слов. Я физически ощущала, как влюбленность, эта розовая дымка, застилавшая глаза весь день, безвозвратно рассеивается, оставляя после себя лишь трезвую, злую решимость.

​«Студентки его не привлекают?» — подумала я, и перо с силой прочертило жирную линию. — «Что ж, господин ректор. Значит, этот месяц мы проведем в идеальной, стерильной тишине. Вы хотели помощника? Вы получите машину для обработки документов».

​Я перевернула страницу. Звук бумаги прозвучал сухо и резко. Больше никаких взглядов, никаких случайных касаний. Где-то в глубине души, под слоем унижения, начало зреть нечто иное — холодная гордость девушки, которую только что незаслуженно выставили дурой.

​Игра не закончилась. Она просто сменила правила. И теперь я не собиралась проигрывать.

​Я опустила голову еще ниже, так что кончики волос почти коснулись влажных чернил. Пальцы сжимали ручку с такой силой, что костяшки превратились в острые мраморные бугорки. Каждый штрих пера теперь был актом самоотречения. Металл методично царапал плотную поверхность. Из-под него выходила идеально ровная линия цифр — без клякс, без дрожи, без единого намека на ту Элис, которая еще десять минут назад пыталась заигрывать с «ледником». Я обмакивала перо в чернильницу выверенным движением, едва касаясь дна, набирая порцию ровно на три слова.

​Прошло полчаса. В кабинете не было слышно ничего, кроме нашего дыхания и шелеста страниц. Я чувствовала на себе его взгляд — тяжелый, изучающий, возможно, даже слегка удивленный этой внезапной переменой. Но я не дала ему удовольствия заглянуть мне в глаза.