В Российской империи и даже раньше, народ по территории мала-мала шарохался всегда: с севера на юг, с запада на восток. Ну и в обратном порядке — аналогично. Кто в поисках лучшей доли, кто — по принуждению разному. Однако массовым этот процесс стал в конце девятнадцатого века, и — еще больше — на протяжении всего двадцатого. Здесь и столыпинская реформа, и революция с последующей Гражданской войной. Ну и особо массово — в период Великой Отечественной и после нее. Да и стройки же огромные, повсеместно происходящие в стране Советов! В общем, «все смешалось в доме Облонских». Наверное, поэтому на территории Сибири можно было встретить представителя абсолютно любой нации и народности.

«Зулусов у нас нет, не водятся они здесь — ибо холодно. Даже той зимой, когда листья зеленые!».

Потому-то Васильев ничуть не удивился, когда услышал имя и фамилию: Эрик Гинтер. Ну и чего? Немцев здесь с определенного времени было много. Но с Эриком этим все было непонятно: вроде бы имя и фамилия — немецкие, а сам он и родные его — откуда-то из Прибалтики. Да Васильеву, честно говоря, это было «фиолетово». Гинтера он помнил по прошлой жизни: высокий, поджарый блондин с постоянно постной мордой. Когда другие хохотали, держась за животы, Эрик лишь чуть-чуть искривлял губы: это у него обозначало безудержное веселье.

«Как он умудрялся с таким чувством юмора и с такой мордой баб менять как перчатки — тайна великая есть! Но что было, то было, бабником Гинтер был преизрядным!».

Возможно, на дам действовала его общая брутальность и подчеркнутая чистоплотность? Ношение форменного обмундирования Эриком можно было ставить в пример. Да и морда, честно сказать, была вполне мужественной, из тех, что бабам нравятся.

«Гинтер, Лантарев и еще один поц — Коля Баранов были из 'шестидесятников». Нет, не из ребят с рюкзаками и гитарами, в грязных и прожжённых свитерах, а из тех, кто хрущевский «миллион двести». Сокращенные армейцы, то есть. Если быть точным, все трое в армию из разных училищ выпуститься не успели: на каком-то курсе их выстроили на плацу, вручили погоны младших лейтенантов и — под зад коленом, «в народное хозяйство!».

Учились они в разных училищах, но трудоустроившись в Кировском райотделе, как-то сошлись, составили малую группу «армейцев». Сошлись на почве общей беды с сокращением, не иначе, так как по жизни люди были довольно разные. Вот еще что было в них общего: форму они любили и носили ее даже с некоторым шиком.

«Матвейчев Коля еще был из „сокращенных“, но тот до сокращения был обычным „сверчком“ в частях!».

Так вот, наций и народностей в той Сибири было — как конь насрал. Насколько Васильев знал статистику, правда — недалекого будущего, основной массой, как и везде в РСФСР, были русские. Но на втором месте — кто бы мог подумать, да — всяческие выходцы из хохлов, то есть переселенцы разных времен из малоросских губерний, позже — областей.

«Но следует заметить, что половина все этих людей, чьи фамилии заканчиваются на »-енко', уже давно пишут себя русскими!'.

Потом, если память не изменяла, шли представители коренных народностей — татары, ханты и манси. Ну и далее, по нисходящей: белорусы, немцы, латыши, литовцы, эстонцы…

«И несть им числа, и имя им легион!».

Смешанное население преобладало в городах и наиболее крупных селах, а вот села поменьше и деревни — вполне встречались одного национального состава.

— Блядь! Ворота-то откройте, ироды! — послышался со двора злой голос старшины.

Васильев распахнул обе воротины, а Сысоев и Сергиенко принялись помогать Глущенко закатывать мотоцикл «на родину». Когда «стальной конь», он же — мотоцикл «Урал», он же М-72, в желто-синем милицейском окрасе занял место в боксе, старшина снова сплюнул на пыльный бетон пола, бросил в сердцах:

— Нате, забирайте… — и собрался выходить из гаража.

— Стопэ! — рявкнул Серега и пояснил удивленно уставившимся на него коллегам, — А осмотр? А акт приема-передачи? Кто ж так материальные средства передает?

— А я его на себя не принимал! — ехидно усмехнулся Глущенко.

— Но забираем-то мы его — у тебя! — поднял палец вверх Васильев, — Не хочешь? Так, я сейчас рапортец на коленке состряпаю, да начальнику его подам. А в рапорте том будет значиться, что принял я от старшины райотдела раму от мотоцикла «Урал» — одну штуку, а более на ней ничего не было. И капитан Мельник мне тот рапорт завизирует…

Мельник, стоявший здесь же, хмыкнул, но отрицать не стал.

Глущенко от души выматерился, пробурчав в конце:

— Откуда только такие молодые да ранние берутся?

— Ай, милай… — придурковато шлепнул себя по коленям Серега, — Не поверишь — из тех ворот, откуль и весь народ!

— Да на месте там все… — с досадой пробормотал старшина.

Сам Васильев был — как тот грузин из анекдота про любовь и помидоры: «Ездить научили, ремонтировать — не научили!», потому попросил участковых:

— Мужики! Вы бы посмотрели, а то я ж его первый раз в глаза вижу.

Степа Городня сразу ткнул пальцем:

— Мигалки нет… И это… Сирена снята.

В указанном Степой месте на передке коляски мотоцикла имелась небольшая дырка, в настоящий момент некузяво залепленная черной матерчатой изолентой.

«Штатный комплект милицейского мотоцикла „Урал“ включал в себя сирену, работающую от вала отбора мощности. А вот мигалка…».

— Мигалка участковым не положена! — как отрезал старшина.

— А старшинам она по штату положена, да? — засмеялся Васильев, — А вообще… Мотоцикл старшине отдела разве положен?

— А это — не твое дело, щенок! — ощерился Глущенко.

— Ты, дядя, за базаром следи, ага. А то, не ровён час, оступишься снова, да посильнее сбрякаешь, — цыкнул зубом Серега, — В общем… Пока не началось — тащи мигалку и сирену. Укомплектуем мото как положено, а потом будем смотреть дальше.

Пока матерящийся сквозь зубы Глущенко ходил в свой склад-гараж, Сысоев, почесывая затылок, засмеялся:

— Так это правда, что ты вчера Гарика и Плотного в кабаке уронил? — и пояснил недоумевающим товарищам, — Я до планерки в трезвяк забегал, узнавал — нет ли моих клиентов, ну мне Васек и рассказал, что, мол, новенький у вас появился, да дерзкий такой…

Городня пренебрежительно фыркнул:

— Ну, Гарика, допустим, уронить — невелика победа.

— А Плотного? — насмешливо покосился на Степу Пашка Сергиенко.

— Ну… Плотного — да, уронить сложнее, — признал Степка.

Потом они со Степкой и Сысоевым восстанавливали «убранство» транспортного средства, порушенное алчным Глущенко. Остальные коллеги разбрелись по делам.

— А ты чего — как в Кировск приехал, сразу в кабак побежал? — расспрашивал Васильева Городня.

— Да с чего бы? — возмутился Сергей, не желающий, чтобы его с первого дня определили в выпивохи, — Пока устроился, пока все отмыл, прибрал в комнате… Жрать захотел, а Спирька мне сказал, что все, дескать, закрыто — воскресенье же. Говорит — только в кабак. Ну я и пошел поужинать. А там эти двое…

— А поселили тебя куда? — спросил Сашка Сысоев, крутя гайки.

— В эту… Как ее? В гостиницу коммунхоза.

Коллеги переглянулись и расхохотались.

— Чё опять-то? Чё вы ржете? — обиделся, не понимая причины смеха, Васильев.

Сысоев, продолжая посмеиваться, промолчал, весь погруженный в ремонт, а Городня, усмехаясь, спросил:

— Тебя это… Тебя еще Рашида не изнасиловала? — и снова заржал, жеребец стоялый.

Сергей подумал, почесал в затылке и решил не признаваться:

— А что — должна была?

Сысоев притворно вздохнул:

— Сдает Рашида, сдает… Возраст, опять же.

— Да? — не поверил Степка, — Ну, может быть… Там, Серега, заведующая… Ну, ты ее видел. Рашида…

— Ну да, Рашида Зиннуровна, так она мне представилась.

— Вот-вот… Она еще несколько лет назад была… Эта… Милицейская подруга, во! Всеобщая, притом.

Сашка поднялся на ноги, аккуратно, чтобы не испачкать формы, достал сигареты и закурил. После чего сказал:

— Ну… Всеобщая — это ты, Степа явно брешешь. Но — да, ментов она сильно любила. Только все больше тех, у кого погоны посерьезнее. Шмаков наш там, говорят, не раз отмечался. Да вон — Мельник был очень даже любителем в ту гостиницу нырнуть.

Городня опять расхохотался:

— Ага… В гостиницу… В Рашиду он был любителем нырнуть!

Общими усилиями мотоцикл был приведен в готовность к «бою и походу». Кик-стартер показался Сергею жестковатым, норовил дать сдачи заводящему, но, в общем-то, «моцик» тарахтел ровно, глуховато, солидно.

— У Эрика не забалуешь, — кивнул Сысоев, — Он вообще этот… Ну, чтобы все блестело, как у кота яйца, и работало, как в наставлении написано.

— Перфекционист? — переспросил Васильев.

— А, ну да, он самый! — подтвердил Сашка.

Городня посоветовал:

— Ты Эрику пузырь поставь, что ли — за мотоцикл. Очень уж он переживал, когда Мельник заставил его отдать.

Сергей подумал немного и согласился:

— А что? Законно. Только… А когда у нас, мужики, получка? А то у меня с деньгами как-то…

Степка хлопнул его по плечу:

— Двадцатого, дружище, двадцатого у нас — аванец, а пятого числа «день чекиста», то есть — получка. Ты еще и проставиться должен будешь, понял?

— «Входную» проставить — дело чести, доблести и геройства! — в шутку напыжился Серега, — Только… Что мне там заплатят-то — двадцатого… Я ж тут и отработаю всего несколько дней.

Сысоев подмигнул:

— А ты с Людкой, бухгалтершей нашей договорись: она тебе аванс в полном объеме выдаст, а из получки — высчитает.

— А что — так можно? — удивился Серега.

— Можно, можно… У нас бухгалтер — баба нормальная, с понятием, да и Винниченко мужик хороший, ничего не скажет.

С транспортом в милиции вообще было… Не очень-то. С автотранспортом — вообще печально. На весь райотдел насчитывалось… «Двадцать первая» «Волга» начальника отдела, причем далеко не новая, очень даже поюзаная кем-то в Тюмени. В дежурке имелись: ГАЗ-69, длиннобазый, с металлическим кузовом, да почти умершая «двухкабинка», на базе ГАЗ-51. «Четыреста восьмой» «Москвич» у гаишников, автомобиль «Спецмедслужба», ГАЗ-52 с будкой — в медвытрезвителе. Какая-то машина была еще в охране. И… Пожалуй, все! Потому мотоциклов было много: они были у участковых, они были в ГАИ, они даже у розыска были. Мотоциклы «Урал» хорошая техника, в одном лишь она — не очень! Зимой, то бишь…

«Да-да… Менты в Союзе гоняли на мотоциклах даже зимой. Но! Одно дело кататься на мотоцикле по служебным вопросам в январе — где-нибудь в Сочи, и совсем другое дело — севернее Тюмени. Здесь и при минус двадцати пропадает всяческое желание садиться верхом на верного „росинанта“, а уж при минус сорока… Может получиться удачная попытка быть похороненным под дружеский залп товарищей — от скоропостижной чахотки!».

Потому до самой кончины Союза, милицией использовалась некая схема привлечения к работе стороннего автотранспорта: по согласованию с райкомом партии, автотранспорт с водителями по графику предоставляли организации и предприятия города. Но так как у каждого были свои проблемы, транспорт этот предоставлялся охотнее в выходные дни или же — по вечерам. Его менты и называли: привлеченный транспорт, или просто — привлеченные.

«Получше было с транспортом у сельских участковых: нормальный участковый всегда мог договориться с руководством колхоза о выделении ему какого-нибудь потрепанного, но вполне еще живого „газика“. Нормальный сельский участковый, м-да… Ненормальные участковые на селе, как правило, не задерживались — не та это должность!».

— Смотри: вот КУЗ, то есть Книга учета заявлений, — наставлял его Юрка Ложников, — Сюда дежурный, а, скорее всего, придется тебе это делать самому, заносит все данные по заявлению о преступлении. Видишь, как ведется Книга? Здесь ничего особо сложного нет, нужно просто не торопиться: пошагово, аккуратно вносить данные в соответствующие столбцы. Результатами регистрации, после первоначальной проверки по заявлению, станут либо возбуждение уголовного дела, либо постановление об отказе в возбуждении такового. Это — ЖУИ, то есть Журнал учета иной информации. Сюда вносятся данные обо всем прочем: входящие звонки, что хоть немного напоминают преступление, сообщение из приемного отделения больницы о поступивших пациентах с телесными повреждениями, рапорта сотрудников милиции… Много что еще! Постепенно освоишься. Да у дежурного спросишь, в случае чего — он подскажет. Это… Это Книга регистрации административных протоколов…

— Добрый день, Ниночка! — поприветствовал секретаря Юрка, когда они вдвоем ввалились в секретариат отдела, пояснил женщине, — Вот — наш новый участковый: Сергей Васильев. Знакомлю его, объясняю, что, где и как… Серега! Каждый день… Но не реже раза в неделю…

Миловидная женщина средних лет с ленивым любопытством разглядывала молодого сержанта. На слова Ложникова «не реже раза в неделю» фыркнула и певуче протянула:

— Потому как разгильдяи вы, участковые! Раз в неделю, ага… А сроки? Придет он раз в неделю, а письмо или заявление уже дней пять как здесь валяется. И что? Успеет он в нем разобраться, и в срок ответить? Вот всегда вы так…

Юрка примирительно улыбнулся:

— Ну за что ты, Ниночка, так к нам, к участковым… Бывает, да. Но не постоянно же!

«Ни хрена ж себе у нее задница! Да и грудь… Писец просто!».

Стажер пытался вполуха слушать наставника, а сам все косил, косил на «достоинства» секретаря. Васильев помнил Нину Андреевну — она всю жизнь проработала в отделе, но в памяти почему-то она была уже полной, даже с излишком, женщиной в возрасте. А здесь… Лет тридцати с небольшим хвостиком и стати, очень аппетитные стати. Светлое легкое летнее платье в мелкий цветочек было пошито из какой-то чуть отливающей ткани — как бы не из шелка. И очень выгодно облегало… Видимо, его интерес был настолько явственен, что женщина чуть слышно насмешливо хмыкнула и, отведя плечи назад, потянулась всем своим пышным телом, обрисовывая «верхние девяноста».

«Какие, на хрен, девяноста⁈ Здесь все… х-м-м… сто двадцать будут!».

Ложников же всего этого великолепия не замечал, продолжая принимать «входящую корреспонденцию» и негромко разъясняя Васильеву отдельные нюансы. Секретарь еще раз потянулась, встала и, пройдясь по кабинету, подошла к подоконнику.

«М-да… Есть женщины в русских селениях… И ведь не толстая, совсем не толстая, а такая… Крупная в бедрах и выше. И талия у нее имеется. Ростом, правда, метр с кепкой!».

Женщина, как будто прочитав его мысли, постояла у подоконника в раздумьях, а потом наклонилась, опустилась на подоконник, опершись на локти и выглянула в распахнутое окно. Платье, и так не длинное — чуть ниже коленей, поднялось существенно, оголив не только полные голени, но и часть бедер. А уж как облегало это платье шикарную задницу — Васильев чуть не задохнулся, забыв, как дышать!

«Вот это вид! Вот это… Как она раком-то стоит, как стоит⁈ Охренеть!».

Ложников, почувствовав какой-то подвох, глянул на Сергея и перевел взгляд на шикарную картину, брови его подались вверх.

— А что, Юра, как там погода сегодня? А то я сижу, сижу в кабинете и не выходила-то ни разу за день… — опять нараспев спросила женщина у Ложникова, не оборачиваясь.

Юрка покусал нижнюю губу и машинально ответил:

— Да вроде бы ничё так… Облачно, правда… Как бы к вечеру дождь не влупил.

Наставник ткнул Сергея вбок и кивнул тому на выход.

— Эй, мля… Очнись! — ощерился, развеселившись, Юрка, спускаясь по лестнице, — Ты это… Серега! Даже не вздумай, понял. Ни хрена не получится, а проблемы огребешь полной мерой.

Перед глазами же новенького все стояла картина…

«Как она стояла, а?».

Уже в кабинете участковых наставник встряхнул Сергея за плечи, рассмеялся:

— Ты в обморок не брякнись, Васильев! И это… К Нинке даже не вздумай подкатывать, понял? Понял, я спрашиваю?

— Да понял, понял… — придя в себя, буркнул Сергей, — А-а-а… А почему?

— Ну-у-у… — Ложников задумался, вроде как: говорить, не говорить, но потом выдал, — Нинка… Она в последнее время вознеслась сильно. Раньше-то она вполне компанейской бабенкой была, веселая такая… У нас раньше майор Дорофеев был начальником. Сложный человек, но была у него идея-фикс: все праздники гулять всем отделом. И 23 Февраля, и Восьмое марта, а уж День милиции — само собой. И летом всем отделом на Тобол выезжали не раз. Понятно, что прямо уж всем отделом не получалось, и уж тем более — как он требовал — с семьями… Но все-таки компашка всегда получалась приличная, веселая. Так вот, Нинка… Ну, ты понял? С Дорофеевым она… И здесь ее понесло. Ну и про Винниченко тоже слушки ходят. В общем, баба нашла себя… Характер у нее испортился: высокомерная стала, наглая, хамит нередко… Так что — не вздумай!

Основное время Васильев проводил с Ложниковым: прочие участковые, появившись с утра в отделе, разобравшись с ночи доставленными нарушителями и пьяницами, получив почту и «ценные» начальственные указания, сваливали на свои участки, появляясь к вечеру и то — не каждый день. На вопрос Сергея об «опорнике», Ложников повел рукой:

— Так это и есть мой «опорник». У меня же участок в центре, весь центр — мой. А отдел у нас где? В центре же. Так что — вот!

Вся территория Кировска была разделена на пять административных участков, и участковых, следовательно, в городе было тоже — пять. Границы этих самым территорий были определены странно: вроде бы по всем Приказам МВД на «земле» должно проживать не более четырех тысяч жителей…

«А на старшего участкового — не более двух с половиной тысяч!».

Однако это выдерживалось не всегда. Точнее, почти всегда не выдерживалось: много было нюансов, которые вносили свои корректировки. Здесь и протяженность территории, и количество разного рода учреждений и предприятий, и сложность криминогенной обстановки…

«Да что говорить? И в будущем это всегда было головной болью и причиной споров и постоянного передела границ!».

Еще одной, не самой приятной новостью для Сергея стала та, что «потолки» по специальным званиям сейчас… Х-м-м… Смешные!

«Блядь! А я уже и не помнил, что сейчас „потолком“ для подавляющего большинства должностей стало звание старшего лейтенанта. В будущем-то — вполне до „подпола“ дослужиться можно, даже не являясь начальником отдела или его замом. Да уж… А сейчас — два года от „мамлея“ до лейтенанта, три года — от лейтехи до старлея, четыре года… Если встанешь на должность старшего! Четыре года от старлея до капитана. То есть, девять лет и — все! Служи, мля, капитаном до самой пенсии, все оставшиеся двадцать лет. А то и больше! Нет, есть чисто гипотетическая возможность получить майора — по представлению начальника и при поддержке УВД — на ступень выше звания по должности. Министерский приказ нужен, однако! Но я даже не знаю, какой подвиг нужно для этого совершить. Причем не разово — за разовый подвиг дадут премию или ценный подарок… Ага, часы настенные с кукушкой! То есть, нужно, как тот Мюнхгаузен, включить в свое ежедневное расписание совершение подвига — ежедневно, мля! Сейчас майоров в отделе ровно три — по количеству замов у начальника. А в будущем? А в будущем майоров тех было — как собак нерезаных. Основное звание у офицеров по выходу на пенсию!».

Васильев с утра до вечера штудировал должностные инструкции, приказы и Наставления.

«Блин! Хорошо, что память молодая — впитывает все как губка!».

— Вот! Особое внимание удели, — Ложников ткнул пальцем в принесенный им документ, — Приказ «ноль три» семьдесят третьего года: основания к применению огнестрельного оружия. Чупраков у нас зверюга в этом отношении — требует, чтобы знали наизусть, чтобы от зубов отскакивало!

— Юра! — улыбнулся Васильев, — Я этот Приказ два года подряд штудировал, как монах Псалтырь. На каждом разводе на службу его знание проверяли.

— Точно! — шлепнул себя по лбу наставник, — Все забываю, где ты служил. Но все равно: повтори, чтобы не облажаться. Говорю же — Чупраков зверь во всем, что касается службы.

Во все времена — специфика работы, не иначе — менты обильно вплетали в свою речь элементы блатной фени: «С кем поведешься, от того и наберешься!». Правда, чем выше поднимался сотрудник по служебной лестнице, тем меньше он «блатовал», появлялось понимание того, что диковато смотрится это, и слышится из уст офицера милиции высокого ранга, да и культура сотрудника росла — тоже не поспорить. Но таких — успешных в карьере — было немного.

«С возрастом тоже приходит понимание и осознание стыдности „обезьянничать“ у „контингента“. Но у некоторых такое понимание не приходит до самой пенсии и даже — после нее. Послушаешь такого пенсионера МВД — ну чистый урка, семь ходок по „сто второй“!».

Мельник ему еще подсудобил: потребовал, чтобы Васильев, как стажер, дежурил в следственно-оперативной группе со всеми участковыми. То есть, днем он работал с Ложниковым, а по вечерам — с кем доведется. Сергей понимал, что это одновременно и проверка ему, и тест на выносливость. Ну и способ ускоренного вхождения в должность. Понимал и оттого не возмущался, хотя выматывался к вечеру изрядно. Кражи, «телесняки», драки… К вечеру выезды на простых «семейников», как называли семейных дебоширов, казались уже чистым отдыхом.

Все это время Серега и питался как собака — наскоро, хватая куски на лету. Мужики подсказали, что рядом, буквально в паре кварталов, имеется неплохая столовая, где за полтинник можно вполне серьезно подзаправиться. Все не в кабаке, а то Васильев недотянул бы финансово до аванса. Так что днем — вполне сытно и вкусно, а по утрам и вечерам — как придется. Ложников попытался зазвать его к себе на обед или ужин, но Сергею было неловко: Юрка жил небогато, в однокомнатной квартирушке, выданной райисполкомом, на втором этаже бревенчатого дома. Сам Юрка, его жена и две маленьких дочери… Супруга Ложникова, Лена, работала в библиотеке. А какие зарплаты в библиотеках? Ото ж… Практически, на одну зарплату участкового жили четверо. То есть, объедать товарища он не хотел. Ну неловко ему было, вообще никак!

Начальник отделения периодически заходил, интересовался. Да и просто — приглядывался, Сергей это чувствовал отчетливо. Но не только Мельник оценивал его, внимательно следили все: от сотрудников, с кем доводилось вместе выезжать на происшествия, до дежурных смен. И здесь Васильев тоже понимал коллег: нужно же им знать, чего ожидать от новенького, стоит ли ему доверить спину, не придется ли переделывать за него работу.

«Ничё! Прорвемся!», — стиснув зубы, бормотал про себя новоиспеченный участковый инспектор, — «Привычка нужна, привычка. Сейчас у меня, считай, курс молодого бойца, как в армии!».