Почему такое пренебрежение к своему начальству? А это не пренебрежение, это досада. Досада на обстоятельства: был Петр Дмитриевич Шмаков человеком хоть внешне и представительным, но, как порой бывает — довольно вздорным. «Настоящий» замполит, в худшем смысле этого слова. Любил поговорить с личным составом, только беседы эти всегда носили назидательный характер.

«И до того, блин, назидает, что уже через пять минут самому выдержанному человеку тошно становится!».

Говорить Шмаков любил страстно — по поводу и без повода, но, честно говоря, говорить он не умел. Глаголил штампами, «жег сердца», а точнее — нервы, лозунгами. И даже обычный разговор мог очень быстро свести к нравоучительной политинформации. При всем этом любое маломальское возражение терпеть не мог, начинал злиться, повышал голос, что в его случае превращалось в оглушительный ор. Спорить с ним было себе дороже: ко всему прочему замполит был человеком злопамятным.

Потому-то и взяла досада Васильева: он, надеясь на память о прошлой жизни, полагал, что Шмаков этот либо уже ушел на пенсию, либо — вот-вот уйдет. Видеть его, а уж тем более, общаться с ним, никакого желания не было.

Вот такой был человек, этот самый замполит Шмаков, Петр Дмитриевич.

«Дерьмо человек, честно говоря. А учитывая его габариты и характер — огромная куча дерьма. После его проводов на пенсию, сотрудники помаленьку и потихоньку принялись делиться с вновь пришедшими молодыми сотрудниками информацией, скольких людей этот самый Шмаков „сожрал“, подвел к увольнению, просто испортил жизнь и карьеру, придираясь к мелочам. Не понравился человек, сказал что-то не так — все, жди неприятностей!».

Да и в быту, как потом узнал Васильев, был замполит той еще «душнилой» и «какашкой»: трепал нервы не только своей жене, но и детям. Последние отплатили папашке той же монетой, постаравшись вырваться из отчего дома, как только возраст позволил.

«А ведь — участник войны!».

Сергей намеренно обозначил Шмакова именно так: участник войны, а не фронтовик. То есть, участвовал, но не воевал. Сам замполит не раз рассказывал, что он начиная с сорок второго и до самой Победы, воевал в кавалерии, в том же статусе: то есть, был политруком, а потом и замполитом кавалерийского эскадрона. Тогда уже Васильев удивился: «Это же где такого коня найти, чтобы этакую глыбу-человека возил? Першеронов-то на фронте было не сказать, чтобы много!». Но информация постепенно доходила до людей, в том числе и до Сергея, раскрывая истину, как было на самом деле. Шмаков действительно был политруком эскадрона, только не в боевых частях, а в войсках охраны тыла.

«А это несколько другое, не так ли? В сабельных рубках Шмакову бывать не доводилось — это точно. И в атаку на пулеметы Петр Дмитриевич не скакал на боевом коне, размахивая шашкой. Не ходил он в глубокие рейды по тылам фашистов, в те самые рейды, откуда возвращались хорошо еще, если один из пяти. В общем, участник, а не фронтовик!».

Нет, в тех условиях и этим армейским подразделениям приходилось несладко, и служба у них была нелегкая, но, несомненно, нужная, и потери они, бывало, несли, но… Не на «передке» воевал товарищ Шмаков.

«Нет у него причин нос задирать и в грудь себя колотить: „я воевал, я кровь мешками проливал!“. Из наград у Шмакова было: медаль „За боевые заслуги“ и другая — „За победу над Германией“. Орден „Отечественной войны“ второй степени Шмаков получит как бы не к юбилейному восемьдесят пятому!».

Шмаков пришел в отдел из местных парторганов, в начале пятидесятых: те, похоже, определившись, какого кадра приобрели, постарались побыстрее сплавить его на сторону.

Но! Нужно было крепиться и, стиснув зубы, ждать, пока на смену этому «бравому» политработнику не придет следующий — Самарин Иван Васильевич. Тот тоже был не подарок — краснобай, хитрован и скользкий тип, но все же почеловечнее был Самарин, не эта штамповка картонная.

«Все же не так долго осталось. Вот-вот это наступит, потому как Шмакову уже явно за шестьдесят. Поскорее бы свалил, этот дуболом!».

Винниченко, начальник райотдела. Этот был из «варягов», как называли руководителей, что приходили ненадолго, используя эту должность, как очередную ступеньку к вышестоящему посту. В памяти Васильева Александр Иванович почти не сохранился: после прихода на службу Сергея, Винниченко примерно через год ушел на должность заместителя начальника областного Управления уголовного розыска. Вроде бы сдержанный, серьезный руководитель, а более Серега ничего не помнил.

— Ладно, Петр Дмитриевич… Забирай этого бравого хлопца и веди его к себе, проводи все мероприятия — что там у вас положено по кадровым вопросам. Но в половине девятого представь его на планерке, — распорядился начальник.

Поднимаясь на второй этаж здания, Серега вновь подивился насколько крута здесь лестница:

«Помнится, как мы корячили большой, еще дореволюционный сейф по этой лестнице вниз. Как тогда все живы остались, как никого не придавило этой махиной?».

Издавна так сложилось, что первый этаж здания занимали службы и подразделения, которые относились к милиции общественной безопасности, как сказали бы в девяностых и позднее: ГАИ и участковые, детская комната милиции и паспортный стол, вневедомственная охрана и противопожарная служба, разрешительная система и инспекция исполнения наказаний. Кабинетишки были малюхошные и сидеть приходилось друг у друга на головах. Несколько лет назад к основному зданию РОВД сделали пристройку… Даже две пристройки: с одной стороны, и с другой, — двухэтажные, как будто продлевающие здание вглубь двора, и замкнули эти пристройки одноэтажной перемычкой. Получился этакий колодец с внутренним двориком. В одноэтажной перемычке разместили гаражи и склад, а двухэтажные части разбили кабинетами, существенно увеличив их число. Однако сразу же оказалось, что и в этом случае отделение профилактики расширение не получило: участковые продолжали тесниться в одном кабинете, впятером. На их ворчание начальство ответило вполне логично: мол, ваши кабинеты — на обслуживаемых участках, в опорных пунктах милиции. И нечего тут…

Второй этаж более свободно и вольготно занимали привилегированные службы: следствие и розыск, эксперты и БХСС, кадры и бухгалтерия. Ну и все начальственные кабинеты располагались, конечно же, здесь.

Замполитовский кабинет был все тем же, что и помнил Сергей по прошлой жизни. Разве что видом был попроще: сколько впереди еще ремонтов предстоит.

— Присаживайся, сержант… — Шмаков повесил на крюк вешалки фуражку и тяжело опустился на стул, — А личное дело с тобой передали, или мне его еще полмесяца из Управления ждать?

— Со мной, тащ майор! — кивнул Серега и, достав из своей папки большущий картонный пакет, опечатанный сургучными печатями, передал его замполиту.

Вообще-то, это было нарушение — нельзя передавать личное дело сотрудника с ним самим, но Светка постаралась подстраховаться и запечатала «Дело» всеми мыслимыми и немыслимыми способами: и как уже было сказано — сургучом, и несколькими бумажными лентами, наклеенными на все сгибы и швы конверта. На лентах тоже красовались печати, только уже мастичные.

Шмаков, бурча под нос, принялся распаковывать все это «народное творчество»:

— Я пока распечатываю, ты мне расскажи о себе — вкратце, — прогудел он Васильеву.

Вопрос, который еще возник у Шмакова, был задаваем Васильеву уже не первый раз: почему Кировск? И сержант постарался ответить пусть не совсем кратко, но, чтобы и не растекаться мыслями по древу.

А еще через некоторое время Сергей стоял в Ленинской комнате, перед всем личным составом РОВД. Хотя весь личный состав — это было громко сказано. Отпуска, больничные, командировки никуда не делись. И службу в режиме двадцать четыре на семь — тоже тянуть надо, потому здесь сидело человек пятьдесят с небольшим.

Справа от него, на небольшом возвышении, за могучим темным столом разместилась тетрархия: начальник и его заместители. Кроме уже названного замполита Шмакова, присутствовал «зам по опер», майор милиции Федоров Геннадий Петрович, невысокий, плотного телосложения, серьезный офицер. Именно он станет начальником райотдела после Винниченко и пробудет на этом посту долго, аж до начала девяностых. Такое тоже бывает, когда «варяг», ищущий карьеры, вдруг «приживается» на временном месте, пускает корни и уже никуда отсюда не рвется — ему все нравится. В памяти Васильева, Федоров был хорошим начальником: вдумчивый, с хорошим аналитическим складом ума; неплохой политик, умеющий балансировать между интересами правоохранительных органов и местных властей; имеющий «подвязки» в УВД области. И к личному составу относился нормально, с пониманием, шашкой сплеча рубить не торопился. Со временем начали проявляться и негативные черты: стал более вспыльчивым, мог «отстрогать» не разобравшись. Но! Чего даже в этом было не отнять у Федорова: «остыв», поняв, что был неправ, не чурался извиниться перед человеком. В общем, в сравнении с последующими, это был очень неплохой руководитель.

«Правда, в конце восьмидесятых, начале девяностых попивать начал. Но здесь как? Время было такое: тогда многие пытались утопить в водке свое непонимание происходящего, свое бессилие в той вакханалии, что творилась на территории бывшего Союза!».

Третьим замом Винниченко был тоже майор милиции, но уже по фамилии Чупраков. Василий Романович. Называлась его должность — заместитель начальника РОВД по службе. Его обязанности были довольно размытыми, вроде бы все, что касается непосредственного несения службы отдела милиции. Скорее, что-то вроде начальника общественной безопасности будущего: курировал Чупраков все, кроме розыска, БХСС, следствия и кадров.

«Тоже, кстати, предпенсионер, как и Шмаков. У них и отношения меж собой приятельские!».

Лет шестидесяти, коренастый, с изрядным брюшком, товарищ. Также, как и Шмаков, довольно дуболомный и строгий, но все же поумнее приятеля. Что в нем было примечательного: знал Чупраков район — как свои пять пальцев. Не только территорию и населенные пункты, но и большинство начальства — большого и малого. Да и простых жителей знал множество!

«Коренной житель же, здесь понять можно. Иной раз с ним и посоветоваться было не грех!».

Этот был настоящим фронтовиком: честно заслуженных орденов и медалей на широкой груди было немало. Воевал в разведке: сначала в полковой, а потом и в дивизионной. Под рюмочку и хорошее настроение, среди своих иногда мог рассказать такое, что у послевоенного поколения глаза на лоб лезли: головорез, мать его, настоящий головорез. После окончания войны, прослужив еще несколько лет на Западе страны, после очередного ранения в мирные уже, вроде бы годы, вернулся на родину и пришел работать в милицию.

«Несмотря на его характер и властную натуру, уважать дядьку есть за что!».

Опять рассказывая о себе, Сергей посматривал в зал и видел своих сослуживцев, тех, с кем Васильев-старший так или иначе, но отработал все свою жизнь. Разные это были люди, подчас — очень разные. Хорошие и не очень, трудяги и лентяи, которые пошевелиться могут только под воздействием хорошего мотивирующего пинка. Умные, грамотные менты и туповатые служаки… В общем, разные это были люди. И на него смотрели по-разному: кто с ленцой, дежурно приглядываясь — чего от тебя, мил-человек, ожидать, а кто и с прямым интересом. В числе последних были его непосредственные товарищи: участковые инспектора. Сейчас здесь их было четверо, именно городских участковых — сельские собирались один раз в месяц, на подведение итогов работы.

«Юра Ложников, старший лейтенант, ему сейчас двадцать семь. Мой наставник, надежный товарищ и хороший человек. Наверное, один из немногих, кто действительно похож на киношных ментов: умный, внимательный к мелочам, неравнодушный к чужим бедам. Для Юрки всегда было важнее помочь человеку, чем „нарубить палок“. Как он сам говорил, первейшей целью для него являлось, к примеру, найти, кто стащил у бабки старые простыни, сушащиеся на бельевой веревке, чем раскрыть кражу из магазина. Нет, второе он тоже раскрывал, но — приоритет в делах расставлял именно так! Ложникова знала распоследняя собака на административном участке, да и в городе в целом, и долго еще, даже когда он перешел в другую службу, приходили люди и спрашивали в дежурке именно Юрия Владимировича. Показатель, однако! Как было записано в Приказе МВД по участковым инспекторам: „Основным показателем работы участкового является уважение населения, авторитет инспектора на обслуживаемом участке“. Юрка соответствовал этому на все сто процентов!».

Сысоев Сашка, лейтенант. Александр Григорьевич. На год старше Ложникова, он поздно перешел с сержантской должности, несколько лет отработав и водителем, и помощником дежурного. Тоже вдумчивый, грамотный сотрудник. Но — больше себе на уме, сдержанный, лишней работы не любит. Свое дело сделает, однако по сторонам лишний раз смотреть не будет.

Пашка Сергиенко, лейтенант. Тоже из сержантов, по характеру в чем-то схож с Сысоевым, но…

«Хитер, хитер Павел. С ним стоит быть повнимательнее, любит он на чужом горбу в рай въехать. Не подставит в серьезном, но словчить по мелочам — как за здрасти! С хорошим чувством юмора, любит подъелдыкнуть близкого. Но не совсем уж обидно, границы позволенного знает, лишнего не допустит!».

Рядом со знакомыми коллегами сидел…

«Х-м-м… А этот почему здесь? Нет, так-то я его знаю — Степка Городня. Но он же в охране должен работать — то ли командиром взвода, то ли старшим смены ПЦО. Перешел он к участковым, когда Васильев уже уехал в Тюмень. И к возвращению Сергея в Кировск Степки уже не было: он разбился на своем служебном мотоцикле… Году этак в семьдесят девятом, что ли? Чё-т тут не так, какие-то изменения непонятные!».

Городню Сергей знал плохо: до своего отъезда в Тюмень, он лишь изредка пересекался со Степаном по службе: «Привет-привет, пока-пока!». После возвращения, мужики, вспоминая Степку, улыбались, типа распиздяй по службе и хитрован в быту. Но мужиком, по рассказам же, был надежным: прикрыть спину мог всегда.

«Ах да! Он же бабник-потаскун отъявленный. Ебет все, что шевелится. А что не шевелится — считает своим прямым долгом расшевелить и все одно — изъебать! Так что спину ему доверять можно, а вот жену или подругу — никак нельзя!».

Мельник, Николай Петрович, капитан. Сейчас и долгое, очень долгое последующее время — начальник отделения профилактики, он же — начальник участковых инспекторов.

«Что сказать? Хохол. Наглый, хитрый хохол. Если вина — то точно не его, а если заслуги — то только благодаря его чуткому руководству. Подставить подчиненного, чтобы отвести неприятности от себя — всегда! Но сам пакостить не будет. Что еще? Работу знает, это точно — сам лет двенадцать отработал „околоточным“ в Кировске, на разных участках. То есть, опытный работник. С грамотешкой у него… х-м-м… так себе, связываться с чем-то боль-мень сложным никогда не любил, но подсказать что-то — может. При этом засыплет случаями, когда — все без исключения — дураки, а он — д’Артаньян. Дай ему волю, поддакивая и кивая, он дойдет и до рассказов о прямых советах Министру внутренних дел. Любит прихвастнуть, в общем. Но… Но в целом — вполне себе человек. Когда Мельник уже был на пенсии, Васильев с ним общался нормально, почти приятельски!».

Когда Васильев закончил представляться и получил разрешение начальника сесть на место, именно Мельник покровительственно похлопал по спинке свободного сидения рядом с собой типа «Садись сюда!». Серегу дважды приглашать нужды не было, он с облегчением уселся и, обведя взглядом Ленкомнату, задумался.

«А вообще, служба участковых инспекторов милиции формально была создана почти одновременно с окончанием Гражданской войны. Почему формально? Да потому что эти функции исполнялись полицейскими чиновниками и до Революции: околоточные надзиратели работали повсеместно — от Польши и до Дальнего Востока. В Союзе наименование должности неоднократно менялось, сначала — участковый надзиратель, потом — уполномоченный, потом — инспектор. И снова уполномоченный, и снова — инспектор! Никак не могли определиться власти, что более присуще этой 'скотинке» — надзирать и инспектировать, или же исполнять полномочия, которыми ее наделили. Метания продолжались все время существования Советской власти, и даже немного после ее окончания. Впрочем, с уголовным розыском все обстояло примерно так же.

Вот окладец-то и не порадовал. Нет, Васильеву это было известно, но мне, Плехову, как-то… Что ж за власть такая у нас в России, что так своих служивых людей не любит? Ажник сто десять рублей оклад! Ну, сорок еще добавят, когда первоначальное звание придет: младший лейтенант милиции. Только когда это еще будет? Первое звание-то — Москва присваивает, то есть месяца три, а то и четыре — жди и не чирикай! И получится — сто пятьдесят рублей. Не разжиреешь, мля, с такой зарплаты. Пусть будет еще районный коэффициент плюсом — учитывая, что в Тюменской области он составляет двадцать пять процентов от зарплаты — еще тридцать семь рублей с копейками. Итого — сто восемьдесят семь рублей. Х-м-м… А вот хрен там! Забыл про подоходный налог и налог «на яйца». Съедят эти налоги весь этот коэффициент! Будет у тебя выходить, Серега, аж сто шестьдесят рублей. Упасть, не встать! Нет, через два года получишь «лейтеху», добавят червонец — гуляй, рванина, от рубля и выше! И это притом, что обычный шофер или какой другой работяга здесь, в Сибири, за сто семьдесят рублей — еще и подумает, стоит ли вообще связываться?

Слабым утешением являлось то, что сержантский состав тащил службу вообще рублей за сто тридцать — сто сорок. Ну, ладно… Васильев еще молод, не женат. Сто шестьдесят рублей… Пожрать здесь в любой столовке можно копеек за пятьдесят, примерно. Завтрак и ужин… Х-м-м… Кидаем на круг — на жратву будет уходить рубль или чуть больше в день, то есть в месяц… Пусть будет — сорок рублей. Остается сто двадцать… С одной стороны, вроде бы и неплохо, а с другой… Бля! А как здесь женатики вообще живут, на такие-то деньги? Там же и ребятишки в наличии.

Вот другой повод, чтобы подольше не жениться. Серега вон — женился, когда уже стал капитаном. Это второй раз… Первый-то — вообще считать не будем, я уже об этом не раз думал… Ха! Бывшую свою тещу, которая таковой здесь не станет, я уже — того, отодрал. Осталось еще бывшую женушку оприходовать — для комплекта, тык-скыть!

Ладно… Капитаном Васильев получал уже немного за двести: в восьмидесятых ментам зарплату добавляли. Причем не раз добавляли! К «концу времен», которым стал девяноста первый год, Сергей уже получал рублей… Х-м-м… Около трехсот. Все равно печально! Надо идти «ухоронку» откапывать, без нее я как без рук!'.

Мельник несильно ткнул Серегу вбок, шепнул раздраженно:

— Не спи, слушай.

Васильев встрепенулся, уставился в «президиум». Чупраков как раз закончил говорить, и слова взял замполит.

— Ну, сейчас начнется… — послышался сзади чей-то шепот.

Шмаков не стал говорить с места, как предыдущий докладчик. Выйдя к небольшой трибуне, обстоятельно одернул китель и принялся…

«Вот за это его и не любят. Блядь! Зачем эти лозунги? Зачем эти призывы и цитаты из… А какой, кстати, съезд партии прошел? Не помню, надо будет уточнить!».

— И наконец, товарищи… — гулко, как в бочку, грохотал замполит, — Вместе с тем, отдельные наши сотрудники работают спустя рукава. Или же вообще — непонятно чем занимаются! Клименков! Да, я к тебе обращаюсь. А ну-ка, встань, чтобы тебя товарищи видели.

Васильев закрутил головой: из правого ряда кресел поднялся молодой лейтенант в зеленой форме пожарной охраны. Худой, длинный, но уже с усами, реденькой полоской окаймлявшие рот подковой. Встал «лейтеха» и принялся озираться с видом: «А что я? Я ж ничего!».

— Скажи мне, Клименков… Вот ты в Елизаветинку ездил с неделю назад, якобы проверять правила пожарной безопасности в частном секторе. И чего вы там с Градовым напроверяли?

«Витьку Градова я помню. Хороший мужик, веселый, и участковый неплохой. Правда, как у большинства сельских участковых, есть у него недостаток: грамотешки маловато, оттого он бумажной работы не то, чтобы боится, но старается избегать. Как помнится: приедут сельские „Анискины“ в город, вывалят гору материалов перед Мельником — помогай, начальник. Тот, недолго думая, растасует и селян, и их материалы по городским участковым: вместе дорабатывайте материалы, и чтобы результат был! И приходится городским корпеть над горой бумаг, выискивая „жемчужные“ зерна из горы навоза. Но надо отдать должное сельским: „горожанам“ они тоже помогают чем могут — кому машину дров за полцены, кому — мяска кусок, мешок картошки или пару мешков комбикорма, для пропитания домашней живности. Да и случись к ним в гости попасть — накормят, напоют, в баньке попарят и спать уложат. На охоту или рыбалку тоже к ним!».

Пожарный инспектор Клименков пожал плечами:

— Как обычно, все, тащ майор… Проверили печное оборудование, электропроводку, протоколов маленько составили. Градов по своей линии работал: паспортный режим, борьба с самогоноварением…

— Вот-вот-вот… — Шмаков даже помахал рукой инспектору, дескать, продолжай, — Вот здесь поподробнее, лейтенант. Самогоноварением, значит, занимались…

— Нет, товарищ замполит, мы занимались не самогоноварением, а борьбой с ним! — помотал головой «пожарный».

— Ну и как у вас та борьба проистекала?

— Выявили одну самогонщицу, товарищ майор! — браво доложил лейтенант, — Бражку в канаву вылили, акт составили.

— Так-так… А самогонку куда дели?

— Так, это… Частью вылили, а немного я для экспертизы забрал, на пивзаводе же нужно экспертизу сделать, чтобы Градов потом мог протокол составить.

— Да уж… А вот гражданка Марущак обратилась с жалобой, что вы с Градовым бражку вылили, а самогонку — забрали. Так, где экспертизу делали: на пивзаводе или вы с Градовым, как эксперты?

«Лейтеха» поблымал глазенками и решил стоять до конца:

— На пивзаводе, тащ майор!

— Шесть литров самогона ты увез на пивзавод? — пронзил грозным взглядом Клименкова Шмаков.

— Да каких шесть литров? Там всего-то одна трехлитровка была! — возмутился «зеленый».

Винниченко, прикрывшись рукой и посмеиваясь, указал замполиту:

— Петр Дмитриевич! Давай уж, прекращай это все. Мельник!

Начальник Васильева подскочил с кресла.

— Ты проследи, чтобы протокол Градовым был составлен как положено. А эту самогонщицу — в суд, чтобы думала впредь: на кого и за что жалобы писать. Костин!

Теперь уж поднялся со своего места «зеленый» майор, начальник Клименкова.

— Ты, Юрий Данилович, в следующий раз проверяй, во сколько и в каком состоянии возвращаются из рейдов твои офицеры. Так, товарищи… Еще вопросы будут? Нет? Тогда — по рабочим местам!