А на работу Васильев опоздал. Первый раз с момента трудоустройства. Позорище! Пусть ненамного, но — тем не менее. Увлеклись с Аськой массажем и послемассажными мероприятиями: девчонка очень уж воспрянула, ну и…

На удивление Мельник особых претензий не предъявлял, буркнул только себе под нос, что, дескать, у участковых выходных нет. Это было понятно: если остальные сотрудники, задействованные вчера на охране общественного порядка, согласно указанию начальника райотдела отдыхали в понедельник до обеда, то участковые — шалишь! Иначе кто утром будет проводить разбор полетов с доставленными с вечера в вытрезвитель «пленными»? Без разбора их отпускать? Нет, это не дело: каждому нужно определить свою меру, «всем сестрам по серьгам», как говорится. И пусть у Сереги пока своего участка не было, но помочь товарищам, а, прежде всего — наставнику — святое дело! Так что писанины с утра было — упасть, не встать.

Уже ближе к обеду разгреблись, выдохнули и осмотрелись. Степа снова завел все ту же песню, дуя в уши зашедшему в кабинет начальнику:

— Петрович! — обратился он к Мельнику, — Так когда молодой проставляться будет? Не дело это — уж скоро месяц, как в должности, а мы и не глотнули ничего, и не понюхали даже.

Начальник с досадой покосился на неугомонного подчиненного, покачал головой:

— Да что ты заладил-то? Или так уж нажраться не терпится?

Городню поддержал Сашка Сысоев:

— Нет, ну почему — нажраться? Традиции нужно чтить. Опять же — нарушишь традицию, а ну как у молодого служба наперекосяк пойдет. Не дело это.

Мельник задумчиво перевел взгляд на «виновника торжества».

— Николай Петрович! — дурачась, вскочил и вытянулся во фрунт Васильев, — Я как тот пионэр — всегда готов! Ради коллектива… Ради своих боевых товарищей — на все готов. «Я все приму: ссылку, каторгу, тюрьму. Но желательно в июле, и желательно — в Крыму!».

Народ развеселился, а Серега продолжил:

— На западе — я в журнале каком-то читал — есть такое понятие: «тимбилдинг», то есть создание дружной и успешной команды, которая, если нужно, горы свернет на пути к построению коммунистического общества. Вот! Если отнестись к моей «входной» не как к банальной пьянке, и даже не как к мероприятию, освещенному традициями, а именно: как к сплачиванию коллектива ради достижения великой цели… Это же даже Шмакову можно преподнести как новую форму работы с личным составом, в план работы райотдела включить. Дескать, проводил выездное совещание участковых инспекторов, ставил задачи в неформальной обстановке.

Мужики в голос хохотали, и даже Мельник покрутил головой:

— Эк ты все вывернул. То есть, не пить мы будем на природе, а проводить совещание в неформальной обстановке? Вот теперь я знаю, кто Татьяне будет помогать ежемесячные планы отделения готовить: формулируешь хорошо. Ладно, слушайте сюда: в четверг состоится подведение итогов за полугодие, потом Чупраков хочет провести учебно-тренировочные стрельбы, чтобы, значит, представителю УВД показать, что учеба ведется постоянно. Выходит, четверг будет занят плотно, а вот в пятницу, ближе к вечеру… Можно будет выехать куда-нибудь, посидеть: по погоде, опять же!

Про ежемесячные планы работы отделения Васильев уже знал: Мельник, не будь дураком, требовал, чтобы каждый участковый к двадцатым числам каждого месяца «приносил в клюве» свои предложения в план работы.

«Там же — как? Есть раздел по постоянной работе отделения, то есть те пункты, которые повторяются из месяца в месяц. Но ведь любому начальству нравится, когда в плане имеются и другие, не затертые еще рутиной пункты — творческое начало подчиненных, так сказать! И вот здесь случаются „затыки“: нужно не с бухты-барахты придумать что-нибудь совсем завиральное, а такое, что можно действительно выполнить, наполнить содержание реальными результатами, показать „товар лицом“, подать реальную работу. И здесь уже не подашь начальнику райотдела план барона Мюнхгаузена, а то ведь и правда потребуют совершения ежедневного подвига, но где набраться такого количества участковых, чтобы регулярно их на амбразуры кидать? Ото ж!».

Задумка Мельника о привлечении Васильева к составлению таких планов, Серегу не испугала: сколько в прошлой жизни он таких планов перевидел, сколько сам составил — не сосчитать.

«Придумаю что-нибудь, не впервой. Опять же, перед начальством „прогиб“ — чем плохо? И с Танькой поближе сойтись — ну а вдруг? М-да… Тебе что — девок мало? К-хе, к-хе… Мало! Даже не так: мне не девок мало, а почему-то все же тянет к женщинам постарше, лет этак поближе к двадцати пяти, а то и к тридцати. Девчонки — дело, конечно, хорошее, но тянет почему-то к зрелкам. Почему так? А я не знаю. Может, это так суть Васильева-старшего проявляется, тому-то за шестьдесят было. Может, претит сущности пожилого мужика „кувыркаться“ с малолетками — по его оценке? М-да… Здесь подумать надо, разобраться. Психологов-то сейчас нет, некому душу излить. Да уж… Можно подумать, психологу, а лучше — психологине, можно было бы задать такие вопросы: чё меня не особо прет от молоденьких девчонок, а тянет к зрелым тетям? И психологиня, этакая „мамаша Стифлера“, в облегающей юбке, закинув ногу на ногу, все-все-все разложила бы по полочкам, дала совет… К-х-м… И просто — дала бы!».

В который раз мысль вильнула: все-таки Зойка ему нравилась больше Татьяны. Ну нравились ему высокие, статные женщины: чтобы грудь — не меньше двойки, чтобы талия была, чтобы бедра — ух!

«Ну и задница!».

Отчего так? Да хрен его знает, почему мужики делятся на «титечников» и «попочников», почему нравятся одним невысокие, миниатюрные «Дюймовочки», а другим — рослые валькирии.

«А вообще-то… Вообще-то, что я Евгений Плехов, что все мои персонажи снов — все как один — всеядны. Ну или, как сказали бы блюстители морали — блудливы и беспорядочны. Сплошной промискуитет, блин! Но можно сказать более красиво: я, аки та пчела, стремлюсь опылить максимальное количество цветов. И плевать мне — изысканная роза то будет, или невзрачный придорожный василек. Экий я, право, бчёл, деловитый, настроенный на успех!».

— Слушай! — обратился Сергей к Ложникову, — А где у вас стрельбы проводятся?

Юрка отвлекся от пишущей машинки, где бодро молотил очередной «отказной материал», почесал затылок:

— В тире ДОСААФа, если из пистолетов. Иногда выезжаем на стрельбище воинской части, но это весьма геморройно: оно же на той стороне Тобола, значит, надо организовать автобус, а то и два, чтобы побольше народа вывезти; паром, опять же… Да и командование части не то, чтобы упирается, но не больно-то радо такой ораве ментов. У них же там типа секретность.

— А они — кто? Ракетчики?

— Не… ПВОшники, но не ракетчики. Там только локаторы стоят, радары разные, «качалки». Хотя… Судя по немалому антенному полю, там еще и какие-то связисты обосновались. Ну, и рота охраны при всем том — в наличие. Сам понимаешь, тыловиков всяких-разных тоже хватает. Да и, честно говоря, не разбираюсь я во всем этом. Я сам-то — два года в учебном полку мотострелковой дивизии оттарабанил, пехота, то есть: во всей этой технике — дуб дубом.

— Юр! А ты как вообще в армию-то загремел, ты же после института должен был по распределению в школу пойти работать, — заинтересовался Васильев.

«Память Васильева — это что-то с чем-то! Она вроде бы и есть — в каких-то повседневных вопросах, но коснись чего: хренушки, ничего не помню. Уже сколько раз бывало: нос к носу с человеком столкнешься, пообщаешься, и вдруг — раз, в памяти что-то всплывает. Оказывается, помню я его, где-то и как-то общаться в прошлой жизни доводилось. Но вот по событиям — очень далеко не все в башке имеется!».

Юрка усмехнулся, чуть подумав, махнул рукой и отставил машинку в сторону типа «успеется еще!».

— Да знаешь, как бывает: учился, учился… По девкам с парнями бегали, вино попивали — не без этого. Ну и тренировались до упаду — здесь уж мы были честными студентами. Будущие тренера же, должны что-то мочь и уметь. И, как будто неожиданно, вдруг — бац! Выпуск. А я ведь не блатной, да и не олимпийский чемпион: кто меня возьмет тренером в школу олимпийского резерва? Да хотя бы просто физруком в городскую школу? Там своих желающих с избытком. Так что… Поехал я по распределению в один колхоз — это на севере Омской области. Ничего не могу сказать — колхоз не захудалый, большой, вполне себе живой и бодрый. Жизнь кипит, в общем. Но здесь ведь как? Для них-то жизнь кипит, а я же все-таки городской парень, пусть кто-то и считает наш Кировск деревней. И потом — пять лет в Омске, город-миллионник же. И сам представь, бам — я в деревне, на кудыкиной горе, откуда до Омска ехать — чуть не весь день. Ага! Больше четырехсот километров. Сначала-то я впрягся — что ты! Спортзал с ребятами ремонтировал, инвентарь с руководства колхоза и районо тряс, кружки и секции организовал. В общем, закрутило-завертело. А потом, уже ближе к концу зимы, что-то на меня, как напало… Такое, нехорошее. Как подумал: блядь такая, это же мне всю жизнь здесь сидеть. Ну, как минимум пять лет, по распределению-то. Веришь, нет — так муторно стало, что запил я.

— Да ну на хрен! — засмеялся Васильев, — Ты и запой? Не верю.

— Ага — вот так вот, — покивал Юрка, — А тут еще и с бабами целая катавасия… Меня же поначалу обсмотрели со всех сторон, приценились и признали годным. Ну и давай разные козни строить, дабы оженить. И вариантов, представь — море. Тут и совсем девчонки и бабенки постарше, те, кто где-то уже отучились и домой вернулись, и разведенки разные. В общем, охота не охота, но что-то такое на меня открыли. Х-м-м… Так ведь и старшеклассницы же… Сам прикинь: девки деревенские, кровь с молоком, там только и держи себя в руках, чтобы не оскоромиться. А я ведь парень-то молодой, мне ж только — давай и давай. Да уж… В общем, ушел я в загул. Там еще парочка учительниц молодых была — тоже недавно из института, жили они… Ну, домик такой для нас построен был, на несколько маленьких квартирок. Так вот: я то с одной из них проснусь поутру, то — с другой. В общем, разврат. А еще — парочка у нас была: он трудовик, она географичка. Тоже как-то само собой… Нет, ты только представь: я с этим мужиком вечером бухаю, а утром просыпаюсь — его жена у меня под боком. Каково? Короче, директор наш — хороший мужик, надо признать, терпел он, терпел все это блядство, а потом говорит: ты, Юрий, определись уже, будешь работать или нет, а то много я вас таких видел. Подумал я, рассолом похмелье запивая, а потом поехал в район, к военкому. Говорю ему: призывайте меня на хрен! Тот — глаза по пятаку — как я тебя призову, если ты молодой специалист? А я уперся… В общем, два года в учебном полку в одной мотострелковой дивизии Приволжского военного округа, сержантом-«замком». Потом — сюда, домой. А здесь уже…

Ложников покачался на стуле, задумчиво уставившись в стол, встряхнулся:

— А пойдем-ка, покурим…

Во дворе отдела Ложников не столько куря, сколько приглядываясь к огоньку сигареты, как будто нехотя признался:

— Да и тут… У меня же, честно сказать, с моей-то женой… Любви у нас никакой не было. Нет — она мне нравилась, аккуратная такая, симпатичная. Погуляли мы с ней, а потом и разбежались. В смысле — я разбежался. А через месяцок прихожу домой с работы… Я уже здесь, в отделе работал. С работы прихожу, а мамка — давай меня за волосы тягать!

Юрка рассмеялся, покачал головой:

— Я ж понять ничего не могу — за что, про что. Оказалось, соседка к мамке приходила, а соседка та Ленку и Ленкиных родителей знает. Прикинь — беременная. И ведь мне — ни слова не сказала! В общем, пошел на следующий день узнавать, а как узнал — за руку ее и в ЗАГС на свадьбу записываться. Вот так и живем… Эхма… Нет, ты не подумай, меня все устраивает: жена у меня симпатичная, хозяйка хорошая. В библиотеке работает, культурная. Дочек вон уже две, и люблю я их. Дочек, то есть. К-х-х-м-м… Так что, Серега, прав ты — жениться не торопись, вот что я тебе скажу!

«М-да… И вот как к этому относиться? То, что Юрка человек хороший, каких поискать — даже сомнений нет, но вот так — прожить жить с нелюбимой женщиной? Да, симпатичной, да хозяйственной… Культурной опять же! Впрочем, а что сие такое — любовь? С тех пор как появилась хоть какая-то литература, умнейшие люди, обладающие даром слога, пытаются вывести формулу любви. Да и до них, скорее всего, тоже пытались, но… Нет, вот влюбленность есть, это — точно, на себе испытывал не раз это шальное чувство, но насколько оно продолжительно? Что-то сомневаюсь я, что оно хоть сколько-то долговременно. После влюбленности приходит другое — нежность, или уважение, если есть что уважать. Даже пусть будет — привычка. Но — любовь? А что у Васильева было ко второй жене, Галине. Приязнь? Вожделение? Х-м-м… Ну, второе-то — точно. Насколько я помню, Галка влекла его… Да нет же — не его, Васильева, а меня, потому как я и есть Васильев, она влекла по-прежнему. Почему? Может быть, потому что внешне она была тютелька в тютельку из тех женщин, что всегда нравились Васильеву. Типаж притягательный. Будучи тренером по зимним видам спорта, она даже после родов быстро набирала прежнюю форму, за исключением, пожалуй, грудей. Ну, то понятно. А потом, когда в моду вошли разные аэробики и фитнесы, быстро переквалифицировалась, ибо прежняя работа денег не приносила совсем. Галя и к шестидесяти была фигуристой дамой, на зависть многим тридцатилетним. Сзади, если посмотреть — так легко ошибиться, что не раз происходило, к веселью самого Васильева и смущению жены: снимать ее молодые мужики пытались. М-да… А чего это я полез в эти дебри? Рассказ Ложникова так меня подвиг? Тьфу ты, черт бы их всех, баб этих, дери!».

Сергей заглянул в дежурку: Коля Воронин копошился в оружейке.

— Коль… Правду говорят, что в четверг стрельбы будут? Да? Тогда давай-ка мне мой карамультук, чистить буду! А то проверит Чупраков и носом натыкает! — решил Васильев.

— Да чё там чистить-то? — удивился Воронин, — Ты же вот его чистил, сразу, как получил. И не стрелял с него ни разу!

— Оружия любит чистку и смазку, как женщина ласку — слышал такое? Давай, давай, не гунди!

Ствол ему Воронин закрепил совершенно новый, буквально из коробки.

«Похоже, чем-то я Николаю понравился, прямо видно, как он ко мне расположен!».

Коробка была именно коробкой: картонной, по-советски невзрачной. В ней соблюдался пистолет Макарова, девятимиллиметровый — новьё, муха не сидела! И оттого Васильев запарился его, пистолет этот, отчищать от заводской смазки.

— УЛ 2870, одна тысяча девятьсот семьдесят второго года выпуска. Новенький, как пирожок — с пылу, с жару. Не лежал где-нибудь на складах десятилетиями, а сразу ко мне. Ну, — не сразу, но — почти, — с любовью озирал личное оружие Серега.

Даже взрослым, а то и пожилым мужикам свойственен вот этот, почти щенячий восторг, когда они крутят в руках новенькое оружие: только что не лизнут его от переполнявших чувств.

— Чё ты его наглаживаешь? — фыркнул Степка, — Он тебе чё — баба, что ли? Да и ПМ — дерьмо, а не пистолет.

Васильев взъерошился и лишь усилием воли сдержался, чтобы не «обласкать» бестолочь нехорошими словами. Но сдержался и спросил:

— А, по-твоему, какой пистолет лучше?

«Ну откуда бы ему попробовать какие-то заморские „ништяки“? Нет их сейчас в Союзе. Может, где-то и имеются отдельные экземпляры, но „на земле“: шалишь. Можно лишь в справочнике Жука полюбоваться!».

— По мне — моя «ижевка» полста восьмая — куда лучше! — усмехнулся Степа.

— Ну так и ходи с ружьем через плечо, — засмеялся Васильев и, намеренно упрощая речь, продолжил, — Ишо кинджал на пояс повесь, а для полноты картины — бродни охотничьи и телогрейку с треухом напяль. Картина маслом: участковый инспектор Городня, прошу любить и жаловать.

— Тьфу ты… — насупился Степан, — «Тэтэшник» лучше Макарки, тот же ревнаган — и то лучше.

— Ну-ну… То-то все конструкторы-оружейники глупее Степана. И генералы, те, что заказывают новое оружие — тоже идиоты. Степа! Ты с «тэтэхи» стрелял? А с ревонагана?

— С ТТ — стрелял! — гордо выпрямился Городня, — На речке как-то бухали с рыбнадзорами, вот они и дали шмальнуть. Вещь! Моща!

— Ага… А то, что у него недостатков — вагон и маленькая тележка ты, шмальнув один раз и не мог понять, — кивнул, соглашаясь Сергей.

— Это какие же? — будто хитро прищурился коллега.

— И-эх… С самого начала пойдем, так сказать — от печки! Во-первых, его делали на замену Нагану, это ты понимаешь? А почему? Да потому что Наган…

Васильев поискал в голове эпитеты, не нашел и попросту плюнул:

— Патрон нагановский — дерьмо, слабый и вообще дурацкий… Закраина еще эта. Ладно. Спуск тугой, про то каждый знает. Способ перезарядки — уебищный, попробуй-ка его в бою перезаряди! А если хоть одну гильзу раздует — вообще — песня! Грустная только, ибо — погребальная. В общем, «наган» только чтобы застрелиться. ТТ конструировали, так скажем — по мотивам Браунинга, но по неизвестным мне причинам до ума не довели. Предохранителя как такового — нет, кнопка сброса магазина — слабая, потерять этот магазин — как два пальца обоссать. При приличном весе «ствола», рукоять маленькая, неудобная, то есть баланса — йок. Емкость магазина — курам на смех. Вот югославы не поленились и довели ТТ до ума, получился вполне неплохой пистолет, называется «Застава». Но наши почему-то не додумались.

— Да из Макарки хрен, куда попадешь! — рассердился Степан.

— А вот это — вранье, стрелять надо уметь. В четверг я тебе это докажу. Спорим? — улыбнулся Сергей.

— На что спорим? — подался вперед «азартный Парамоша».

— Литр? — вопросительно уставился на оппонента Васильев.

— Литр! — подтвердил Степа и кивнул товарищам, — Разбейте!

Сашка разбил, но, уставив палец на Степу, предупредил:

— Только не твоего самогона портяночного, а казенной, как минимум — «коленвал»!

Городня снова насупился:

— Да я спор выиграю! И чё-й-то мой самогон вонючий? Нормальный первач. Ну ладно, я, если проиграю, у бабки возьму: у нее хороший, на пророщенной пшенице.

Пашка закивал:

— Вот он и правда хорош: бутылку открываешь — хлебом пахнет, как будто у пекарни стоишь. Крепкий, зараза, аж слезу прошибает!

Ситуация с оружием в милиции, точнее — в отношении к оружию, была в это время аховая. Его выдавали в редких случаях, когда обстановка и впрямь свидетельствовала о том, что возможно всякое. Еще положено было получать оружие сотрудникам, дежурящим в оперативных группах, но это соблюдалось далеко не всегда: наплевательски относилось к этому и начальство, и сами сотрудники. Исключением были разве что конвои — но то было прямо предписано всеми приказами: конвоирование арестованных, подсудимых и осужденных производилось только вооруженными милиционерами.

Хуже того — сами менты к оружию относились как к обузе: ненужной, неудобной и тягостной. Более того, они его, оружия то есть, буквально боялись: ну его — еще стрельнет ненароком. А если потеряешь «пистоль»? Тюрьма, не тюрьма, но уж увольнение — точно, а кому такое надо?

Лишь процентов десять из числа личного состава оружие любили, обращаться с ним умели и старались не пропускать возможности поддерживать навыки. Остальные: «нахуй, нахуй, кричали пьяные пионэры!».

Немного изменили это положение «святые девяностые»: тогда и впрямь все, заступающие на службу, в обязательном порядке получали штатные, закрепленные за ними стволы. А операм и участковым даже приказами было вменено обязательное повседневное ношение пистолетов.

«М-да… В девяностые, при прочтении сводок происшествий, к людям в погонах приходило понимание: идет самая натуральная война, не особенно громкая, почти неслышная, но тем не менее влекущая за собой ежедневные потери — от трехсот пятидесяти до пятисот… В зависимости от накала „накопления первоначального капитала“! Сотрудников милиции ежегодно гибли при исполнении служебных обязанностей. Тогда вообще народ мёр со страшной силой: от паленой водки, от наркоты, в ДТП и других авариях или вот так — в необъявленной войне всех со всеми».

Потом, когда наступили более спокойные «нулевые», оружие снова было сдано в оружейки, и приобретенные навыки обращения с ним терялись, «замыливались», уходили в небытие вместе с уходом на пенсию выслуживших свой срок милиционеров. Начальство — с самого верха до самого низа — вновь встало на те же рельсы: «как бы чего не вышло!». А обучение огневой подготовке? Ну-у-у… Оно было, а как же! Но больше на бумаге или «на отъебись». Никак не хотела приживаться на российской почве культура обращения с огнестрельным оружием. Те же десять процентов — могут, умеют, хотят, а остальные? «Шло, ехало, брело… Потерялось? Не мое!».

«Ах да! Сейчас и потом постоянное ношение оружия доступно сельским участковым. Но сельские участковые вообще — люди странные, порой для понимания остальных милиционеров недоступные. Ну как, скажите на милость, можно работать в режиме „двадцать четыре на семь“ — без выходных-проходных, почти без больничных и часто — без отпусков? А сельские „анискины“ практически так и работают. Ночь-полночь — поднимают бедолагу окрестные неурядицы, будь то семейный дебошир, ночной пожар, пьяный водитель, рассекающий по улицам села или деревни, или еще какая-нибудь нужда. Ты же участковый? Ну так поезжай и разбирайся! Им бы, парням и мужикам этим, зарплату на уровне и памятники при жизни — по выходу на пенсию. Ан — нет, „сия сволочь, и сама прокормиться“ — со времен ампиратора Пети за нумером один».

Кобура штатная «пээмовская»: обнять и плакать! С момента принятия на вооружение и — прямиком в будущее, силовые структуры что СССР, что России, категорические не желали рассматривать саму возможность замены этой кобуры на что-то более современное и удобное. Семьдесят лет жили и продолжают жить с этим «гребаным» «коробом» из прессованной кожи: неудобным, корявым и давным-давно устаревшим.

«М-да… Попробуй-ка, извлеки „макарку“ из этой задубелой „коробушки“! И мне досталась именно такая — новая, не разношенная, пахнущая кожей и краской!».