— Вот тебе гитара, давай, играй! — ехидно усмехнувшись, протянула Танька ему инструмент.

Пожав плечами, Васильев, взяв в руки гитару, осмотрел её:

«„Ленинградка“. Не новая, но ухоженная. В общем-то, вполне рабочий вариант!».

Гитара была даже неплохо настроена, однако требовала небольшой подгонки под самого музыканта. Неторопливо возясь с колками, Сергей спросил у Молчановой:

— А ты сказала, что в ДК — ваши. Ты какое-то отношение имеешь к тому коллективу?

Татьяна пожала плечами:

— Я в детстве в «танцевалке» занималась. А лет с четырнадцати — в танцевальной студии народного ансамбля в ДК. Потом — институт, но когда вернулась, они меня иногда привлекают: танцевать уже не танцую, но то вечер какой-нибудь вести, то еще что-нибудь.

— Ага… Понятно. Ну-с, слушайте. Песня, правда, не про гусар, но где-то близко…

— Кавалергарда век недолог, но потому так сладок он.

Звучит труба, откинут полог и где-то слышен сабель звон.

Еще рокочет голос струнный, но командир уже в седле,

Не обещайте деве юной любови вечной на земле,

Не обещайте деве юной любови вечной на земле…

Васильев играл и пел, не обращая внимания на женщин, потому как сам внезапно почувствовал какую-то грусть по имевшемуся уже давненько сну. Как-то накатило на него вдруг желание вскочить в седло, с потягом и шелестом обнажить саблю и, разминая кисть и предплечье, «закатить» фланкировку: чтобы клинок пел-посвистывал у самого уха, чтобы конь горячий танцевал, перебирал ногами. А потом потянуть за узду, заставить скакуна подняться на дыбы: «Й-о-о-х-х-у-у! Й-а-а-х-х-а-а!».

«М-да… Впрочем, „йоху“ и „йаха“ — из другой оперы. Так же как индейский клич: „Х-и-и-юп-юп-юп-х-и-я-а-а!“. И в этом теле, не имея никаких навыков работы с клинком, я, скорее, уши себе отрежу, а с коня попросту свалюсь. Так что не будем и правда позориться. Но вот прямо свербёж какой-то начался: может узнать — где здесь есть конюшня с приличными верховыми лошадьми, попробовать, а?».

Васильев пришел в себя, посмотрел на женщин. Зойка сидела молчком, вся уйдя в задумчивый, светлый «романтик», а Танька, чуть насупившись, кивнула:

— Да, спорить не буду, умеешь. И поешь хорошо. А что это за песня?

Сергей пожал плечами: хрен его знает, написал ли уже Окуджава этот романс:

— Вроде бы Булат Окуджава написал. Слышал где-то…

Отсутствие вопросов — кто такой Окуджава, говорило, что таковой в этом мире присутствует.

— Спой еще что-нибудь. Я же не ради одной песни за гитарой бегала, — попросила Молчанова.

— Таня… Давай будем честными, да? Вообще-то, ты бегала, чтобы носом меня натыкать, а не песни слушать, — усмехнулся Сергей.

Танька легко согласилась:

— Ну да, была такая надежда. А то и впрямь, Сережка, какой-то ты… Прямо идеальный романтический молодой человек получаешься: высокий, спортивный, красивый, зараза… Вон глаза одни, чего стоят! Еще и поешь так… На язык, опять же, бойкий, перед женщинами не тушуешься, всегда найдешь что сказать. Юморной… Да и в работе хорош: без году неделя, а уже показал себя. Как будто вообще без недостатков…

— Это ты брось, Танюша! Недостатков у меня вагон и маленькая тележка, — засмеялся Васильев.

— Это какие же? — удивленно подняла бровь Молчанова.

— Х-м-м… Бабник я! Неисправимый и законченный бабник, — признался Сергей и даже голову склонил покаянно, — К супружеской жизни непригоден совсем. Н-у-у… По крайней мере, в ближайшие лет семь-восемь.

— Пока не нагуляется, — засмеялась Болотова, уставившись на парня, — А глаза и впрямь блядские, да, Таня?

Сергей, придуриваясь, ударил по струнам гитары и затянул:

— Наш Борька — бабник, и Сашка — бабник, и Серьга — бабник, бабник хоть куда! А кто не бабник, да кто не бабник? Да тот, кто женщины не видел никогда!

— Ну хватит уже, перестань! — прошипела Молчанова, — Вон уже люди оглядываются. Спой лучше еще что-нибудь хорошее.

— Х-м-м… Ладно, слушайте:

— Плесните колдовства в хрустальный мрак бокала,

В расплавленных свечах мерцают зеркала,

Напрасные слова я выдохну устало.

Уже погас очаг, ты новый не зажгла…

«Ишь как их торкнуло-то! Зойка аж покачиваться начала, прикрыв глаза. Да и Танька что-то взгрустнула. Не, неправильно я поступаю. Такие концерты нужно давать один на один, тогда результат можно было бы прогнозировать. А так: в общественном месте, где люди вокруг, да и двое их… Ладно! Не будем ускорять процесс охмурения!».

Решив посмотреть, насколько женщины поддаются этим чарам, он еще затянул:

— Берега, берега, берег этот и тот,

Между ними река — моей жизни…

Между ними река, моей жизни течет,

От рожденья течет и до тризны…

Васильев покосился: нет, результат с Танькой и Зойкой был, здесь сомнений быть не могло, но вот побочный эффект — тоже присутствовал. Как-то незаметно оказалось, что неподалеку от них расположились те самые спортсменки, с загорелыми ногами, и сейчас тоже слушали его, чуть рты не пораскрывав.

«Невиноватая я! Он сам пришел!».

Однако нужно было заканчивать:

— А на том берегу — незабудки цветут

А на том берегу — звезд весенний салют

А на том берегу мой костер не погас

А на том берегу было все в первый раз…

Серега голосил раненым оленем, а сам раздумывал: хорошо ли, вот так привлекать к себе внимание местных красоток? С одной стороны — чё ж плохого? А с другой стороны… Казалось, что нужно было бы как-то… Плавнее, что ли. Взрывной рост количества поклонниц — он тоже, знаете ли, чреват разными неприятными последствиями. Потому нужно было как-то понизить градус «романтизьма». Но Васильев не нашел ничего умнее, как вспомнить песню того же Митяева:

— В городке периферийном отдает весна бензином,

Дремлет сладко замороченный народ.

И редеет мгла над трассой, на которой белой краской

Написал какой-то местный идиот…

— Вот же сволочь какая, да, Зоя? — прошипела, поглядывая по сторонам Танька, — Ты посмотри, как вокруг нас народ собирается. И в основном — одни девки!

Болотова засмеялась, прикрывшись рукой, негромко сказала:

— Серега! Ох и порвут тебя наши девки, прям на лоскутки порвут.

— М-да? — озадаченно почесал затылок Васильев, — Вообще-то, я вам пел, такого результата не ожидал.

— Все ты ожидал, поганец! — усмехнулась Зоя, — На результат и работал, только не учел, что, кроме нас, могут сомлеть и другие, кто рядом оказался.

Танька посмотрела по сторонам:

— Я такое только раз видела, когда Юрка Долгов в парке на скамейке пел. Девки за малым повизгивать от восторга не начали.

— Ладно. Учту: в следующий раз буду петь только для вас двоих, — кивнул Васильев, а сам подумал:

«Опять все тот же Долгов. Надо обязательно посмотреть на этого уникума!».

— Сереж… Спой что-нибудь нейтральное, что ли… Чтобы эти голоногие интерес потеряли, — покосилась на спортсменок Таня.

Сергей подумал, вздохнул:

— Детство босоногое мое помнит,

Как пекло от раскаленных крыш в полдень,

И весенний ветер надувал парус

Пахнущей морями простыни…

Неожиданно для него, откуда-то сзади подошли к трибунам и сели рядом Сысоев, Ложников и Сергиенко.

— Там, там высоко над землею кружит стая,

Если смотреть наверх — кружится голова.

И мне так легко, словно это я летаю,

И рядом только неба синева…

— Попросили же что-нибудь нейтральное, — пробурчала Молчанова, — А он снова завел… Душещипательную.

— А чего? Хорошая же песня! — удивился Ложников, — А я, Серега, и не знал, что ты такой артист. Мы с парнями смотрим — куда-то народ потянулся, слышим — поет кто-то, вот и решили посмотреть. А тут, оказывается, мой стажер концерт дает…

— Ладно… — задумался Сергей, — Что-нибудь менее глазощипательное и слезогонное… Вот как эта, например:

— Уна матина ми соль звельято,

О, белла, чао, белла, чао, белла чао, чао, чао…

Уна матина, ми сон звельято

Э хо тровато линвасор!

«М-да… А людей-то вокруг и впрямь прибавилось. Вот уж чего не ожидал. Нет, те длинноногие и загорелые — пусть. А вот остальные зачем?».

То, что нужно было заканчивать импровизированный концерт, Васильев понимал отчетливо: еще кто-нибудь из начальства сюда заглянет, а здесь — вона чё! Поэтому…

— Закончить наш небольшой концерт, уважаемые товарищи, я хотел бы шуточной песенкой. Песенка про пирата…

— Был пиратом жадный Билли,

Правда, Билли не любили

Ни матросы, ни пираты,

Ни детишки, ни родня…

Да… И не мог умерить Билли

Аппетиты крокодильи,

И чтоб Билли не побили,

Просто не было ни дня!

Потом Зойка попросила еще раз исполнить песенку про «жопу», и Васильев с удовольствием повеселил людей.

Закончилось все ожидаемого: зычным голосом Мельник позади Васильева протянул:

— Вон оно чего… А я-то думаю, что здесь за концерт такой… Вот товарищи — такие у нас участковые творческие работают. Но концерт надо заканчивать, ибо у нас и другой работы полно…

А когда люди потянулись от трибун, начальник прошипел Сереге:

— Ты чего тут устроил, артист? Нас сюда службу направили нести, а он песенки распевает.

Но за Серегу вступились коллеги, и Мельник сильно не злобствовал, лишь разогнал «посиделки»:

— Вечером в двадцать ноль-ноль, чтобы все были в горсаду. Народу там сегодня будет — масса. Потому, чтобы без опозданий мне!

— А в роще кто останется? — удивился кто-то.

— В роще остается всякий сброд: свободные смены «трезвяка», дежурки, КПЗ. «ОВОшники» их подстрахуют.

Возле мотоцикла, пока Васильев поправлял бриджи, поставив сапог на подножку, Зойка пребольно ущипнула его за ягодицу.

— Ай! Зой — ты чего? — опешил Сергей, потирая пострадавшее место.

— А задница мне твоя больно уж понравилась, — усмехнувшись, негромко призналась Болотова, — Прямо вот… Укусила бы! Крепкая такая, сбитая…

— Так укуси, кто ж запрещает-то? — хмыкнул Васильев.

— Поехали уже, Сережа… — вздохнула в ответ та.

Когда развез по домам коллег, Васильев, поглядев на часы, хмыкнул: в ресторан надо бы заскочить — тот шашлык уже явно переварился, и брюхо принялось поквакивать пока чуть слышно. А в ресторане был, однако — аншлаг, свободных мест не было ни одного. Светка, вся «в мыле», подумав, предложила:

— В банкетке сядешь?

Почему это небольшое помещение ресторана называли банкеткой, Васильев не знал, но бывать ему здесь в прошлой жизни приходилось: вот также, когда залы ресторана были полными, или же когда сама милицейская гулянка предполагала некую камерность — чтобы лишние глаза не высмотрели, чего не надо.

«К банкетному залу эта комната никакого отношения не имела, но — банкетка!».

Само помещение было довольно темным: единственное окно выходило на теневую сторону, к тому же перед окном этим в изобилии росли клены, а потому освещение изображали несколько электрических «рожков» по стенам, создавая эдакий интим.

Вдоль стен имелось несколько закрытых шкафов, где, как знал Сергей, хранилось различное имущество ресторана: скатерти и салфетки, полотенца и шторы. Здесь же в шкафах имелась и запасная посуда — на замену разбитой клиентами, либо — для проведения обширных, массовых мероприятий. Для организации «посиделок» здесь были пара столов, застеленных скатертями: один небольшой, стандартный на четверых, другой — существенно больше, человек на десяток. То есть, при желании в этом помещении вполне могли гулять человек десять-пятнадцать.

Чем еще была удобна банкетка? Через нее можно было пройти к служебному санузлу ресторана, где даже душевая кабинка имелась. С горячей водой, правда, не всегда было хорошо, но — что есть, то есть. Еще из маленького вестибюля слева от санузла был запасной выход во двор ресторана и гостиницы. То есть место по всех отношениях удобное: и прийти — уйти можно было незаметно, и посидеть приятственно, не привлекая внимания. Только не всегда его позволялось занимать: нужно было заранее договариваться с заведующей рестораном, и не всегда она была благосклонна.

«Тоже очень интересная дама: лет тридцати русская красавица, с толстой косой до пояса, а когда коса эта была скручена в узел и размещена на затылке, женщине волей-неволей приходилось ходить, чуть подав голову назад, эдак — нести себя гордо. На лицо Мария Васильевна была интересна, если не сказать — красива. Да и на фигуру… Может, чуть полновата, но только — совсем-совсем чуток. В это время она вообще „канает“ за одну из самых красивых женщин Кировска. И поговаривали, что она — „тили-тили“ с директором райпо Асланом Керимовым. Так это или нет, Васильев никогда не интересовался. Интереснее было другое: Сергей Николаевич в прошлом-будущем имел как-то один раз почти случайную связь с Машей. Просто так совпало: встретились на какой-то гулянке, пообщались, ну — поднабрались немного и… В общем, случайно все произошло и почему-то развития не получило. Хотя Васильев вспоминал, что как женщина Мария Васильевна была очень хороша!».

— А Мария как к этому отнесется? Взбучки тебе не будет? — побеспокоился о подружке Сергей.

— А мы у нее самой сейчас спросим: она мне сегодня помогает в зале работать — одна бы я не справилась, а Валька еще не вернулась, — ответила Светка.

На ловца и зверь бежит: в коридоре появилась хозяйка ресторана.

— Мария Васильевна! — обратилась к ней Митрохина, — Тут вот… Знакомый… Оголодал, а в зале посадить его негде. Можно в банкетке его обслужить?

«Обслужить в банкетке» прозвучало так двусмысленно, что Васильев еле сдержался, чтобы не прокомментировать заманчивое предложение. Мария тоже фыркнула, покосившись на оговорившуюся подчиненную:

— Ладно. Сейчас открою. А ты беги, там для третьего зала уже заказ готов, неси. Я Нинке сейчас скажу, чтобы она что-нибудь сообразила этому голодающему.

Сама же Мария Васильевна чуть задержалась, окинула взглядом парня: как будто мимолетным, но тем не менее, внимательным.

— Ага… Вот, значит, какой ты — Сережа Васильев. Ну и пройдоха: в городе меньше месяца, а уже девки о нем шепчутся. Ты смотри, Сергей, я своих девчонок в обиду не дам.

Васильеву такое начало знакомства не понравилось: штой-то его, как племенного бычка, разглядывают. Демонстративно оглядев с ног до головы директрису, качнул головой, как будто одобряя…

«А чего ее не одобрять-то? Вон она какая — кровь с молоком! Высокая, статная, грудь… х-м-м… отчетливая, попа ядреная и ноги полные, длинные. Прямо — съел бы, до того сдобная дама. И платье подобрано со вкусом: где надо облегает, что надо — подчеркивает!».

— А разве вам жаловались на меня, Мария Васильевна? Я, как мне кажется, наоборот — делаю все от меня зависящее, что девушкам вашим было хорошо. И вообще интересно… Как вы сказали: в городе я без году неделя, а слухи какие-то уже поползли…

— Ну, коллектив у нас маленький, мы друг друга ценим. А про обиды… Это на будущее, во избежание, так сказать…

«Во избежание… Как скажет тоже! И про маленький коллектив — шепчутся, значит, делятся впечатлениями. Бабы, что с них взять⁈ Кстати… Про маленький коллектив: официанток у них, стало быть, двое. Еще сама Мария, еще — повара, как минимум двое в смену. То есть, и правда — небольшой коллектив, человек шесть, семь!».

— Пить что-то будешь? — задержалась в дверях Мария, но встала так…

«Как будто подает себя — вот, смотри! Да нет вряд ли — что ей какой-то „околоточный“? Если слухи про директора райпо верные, то там фигура несоизмеримо выше, вполне сопоставимая с начальником милиции. Просто у нее это уже в крови, должно быть, выглядеть хорошо и уметь подать себя. Иначе как она стала бы в тридцать лет директором единственного ресторана в городе?».

— Нет, не буду, — с трудом оторвался от вида красивой женщины Сергей, — Мне на службу еще сегодня.

Мария Васильевна покачала головой:

— Кобель, как есть кобель. Всю ощупал взглядом, обшарил. Вас в милицию специально таких набирают, что ли?

— А лучше бы было, если бы в милиции были все сплошь импотенты? — Васильев не счел нужным прятать «зубки».

Женщина усмехнулась:

— Да нет, наверное, не лучше. Но уж и так… Как-то с перебором.

Поднос с пропитанием ему занесла молодая бабенка.

«Х-м-м… Скорее, девушка. Просто она такая — сдобненькая вся. А когда повара были худыми? Худой повар вызывает подозрения!».

— А ты, значит, Нина, да? — кивнул сам себе Сергей.

— Ага… — усмехнулась та, — А ты, значит, Сергей Васильев?

— Что — тоже наслышана уже? — фыркнул Васильев, — Надеюсь, только хорошее?

— Ну, интересно же: о ком эти кобылки шепчутся.

— Что — прямо меж собой шепчутся? — удивился Серега: «вроде бы не должно быть такого, Валька-то уехала, а со Светкой у меня позже было!».

— Да не… Не меж собой. Просто сначала Валька что-то такое хихикала, а потом Светка… Нахал, говорила, несусветный. И потом… Марья Васильевна ругалась: говорит, завелся сопляк блудливый, а девки меж собой лаяться будут.

«М-да… Репутация у меня, однако, складывается… И что — будет расстраиваться из-за этого? Да прямо там! А мы вот маслица в огонь подольем!».

— А ты, Ниночка, давно здесь работаешь? — медоточиво начал Серега.

— Третий год, — пожала плечами повариха.

— А с кем в смене?

— С Анькой. В смысле, с Аннуш, — присела на край стула девчонка.

— С Аннуш? Она что — армянка, что ли? — удивился Васильев.

— Ну да, — кивнула Нина, — Она почти в одно время со мной пришла работать.

— Х-м-м… Вы такие молодые и уже — повара? Обычно, как я слышал, постарше повара в ресторанах работают.

— Так, до нас ревизия же была, вот всех и разогнали. Тогда и Мария Васильевна сюда пришла, из райпо, с производства, и нас с девчонками на работу приняли.

— Обалдеть! — Серега пристально уставился на обтянутое белым халатом бедро поварихи, — Все такие молоденькие, все — красивые.

«А ведь у нее под халатом, кроме белья, ничего нет. У печей и котлов-то — попробуй покрутись! Не в фуфайках же им там работать!».

Неожиданно для Васильева повариха рассмеялась:

— Вот! Так и говорили — нахал и потаскун. На женщин не глядит, а взглядом раздевает, ощупывает.

— Ну, Ниночка… Понять-то меня можно: вон ты какая — сдобненькая вся, прямо руки сами тянутся потискать тебя…

Посмеиваясь, девушка поднялась и предупредила:

— Потискать, как же! Только попробуй — враз подносом по морде получишь.

— Что же мне так не везет в последнее время с этим делом, — пробормотал Серега, — Какие-то все сплошь недотроги попадаются.

— Вовсе не недотроги, — помотала головой Нина, — Только и так-то… Выбери одну и ублажай, а то — то одна, то — другая.

— Ну-у-у… Это же скучно — все время с одной. Хочется побольше и разных.

— Ладно, потаскун: лопай и выметайся. С тебя два рубля с полтиной, между прочим…

А поесть ему принесли очень даже неплохо: соляночка — с пылу с жару, шницель с отварной картошкой, салат печеночный, компот в небольшом графине. И маленький, граммов на сто пятьдесят, графинчик водки.

«Блин! Я же говорил, что не буду пить. Хотя… На часах сейчас только два часа дня, а на службу мне — к восьми. Если не пьянки ради, а аппетита для… Хлопну сейчас эти стописят, закушу плотненько, да в общаге еще пару часов прикемарить получится. Мало ли что там вечер нам приготовит? Решено! Так и поступим!».

После добротного сна Васильев обмылся возле бочки, имея в голове весьма каверзную мысль: а ну как Аська снова подглядывает? Девчонка не показывалась уже больше недели…

«Знает кошка, чью мясу съела! Ляпнула тогда какую-то ахинею про подружку, а — зачем, почему? Может, у красотки и впрямь с головой что-то не так? Х-м-м… Интересно — подглядывает или нет? Хотя вряд ли она сидит в своем огороде безвылазно, в ожидании, когда здесь Васильев стриптиз устроит!».

Надеть повседневную форму после парадки было все-таки приятно. Парадка — она, конечно, красивее, но — маркая же, зараза, донельзя. Все приходится сторожиться и помнить, чтобы не испачкаться раньше времени. А здесь — нормально и удобно. Васильев вообще бы «хэбэ» армейское надел, тем более что оно — серого милицейского цвета, но побоялся, что не поймут коллеги, а пуще того — начальство, такого авангардизма.

В этот раз на разводе личного состава, который привлекался к несению службу в горсаду, было куда больше народа: праздник все же, и руководство обоснованно опасалось «веселухи» на танцах. В горсаду и впрямь было… Не то чтобы яблоку негде упасть, но — многолюдно.

«Это что же? Если вся эта толпа попрется в „загон“ танцплощадки — поместятся ли? М-да уж!».

Сашка Сысоев с раздражением поглядывал на небо и негромко матерился:

— Ну, где этот «дружинник»? Ведь ходили тучки ближе к вечеру, точно ходили. И где они сейчас? А я так надеялся: брызнет дождик, и большая половина этой толпы рассосется по домам.

Васильев про себя улыбнулся:

«Точно! Дождь при проведении общественных мероприятий мы всегда называли „дружинником“. Очень уж он помогает сотрудникам милиции в деле „рассеивания“ больших масс народа!».

Но дождика все не было. А потом и Степа Городня огорошил участковых известием, что по его информации на танцы должна прибыть многочисленная «делегация» пристанских парней.

«Ну, мля… Повеселимся! А чё это ты так погрустнел, Васильев? В прошлые выходные сожалел, что танцы прошли мирно, все побороться с молодежной преступностью хотел. Вот тебе — сегодня будет повод отличиться. Но, блин, почему-то уже не хочется!».