После того как личный состав распустили с построения, Мельник, играя желваками, высказал Васильеву:

— Ну ты и дурень! Ох, и дурень! Чего ты со своим языком лезешь, куда не просят? Начальнику твоя речь явно не понравилась, и он… А скорее всего, Шмаков с его подачи — на тебе «выспится». А еще и мне прилетит…

Когда же начальник отделения, махнув рукой, отошел, свое мнение Сергею высказал и Городня:

— Вот ты придурок, а? Думаешь, ты сейчас на коне? Ага, как бы не так! Сейчас всех вас, таких красивых, поставят в оцепление у главной трибуны, там, где все начальство будет. Мы-то подальше постоим — оно спокойнее. А потом по роще погуляем, шашлычка поедим, может, и по рюмке примем. А вам стоять часа три, пока все «шишки» с трибуны не уйдут. И еще…

Степка покосился на стоявших неподалеку женщин, понизил голос:

— И, если ты думаешь, что эти фифы тебе дадут — так ты глубоко ошибаешься. Они блядуют только с теми, кто повыше…

Васильеву это категорически не понравилось. Как будто дружелюбно улыбаясь, он прихватил Городню за поясной ремень и шепнул:

— Степа… Знаешь, я сам баб люблю — отрицать не буду. И не буду отрицать, что я бы с удовольствием «вставил», что одной, что другой, но… Нехорошо ты сейчас сказал, нехорошо. Если баба тебя бортанула — найди другую или сделай следующую попытку через время, но злобиться на нее за это, поносить ее… Некрасиво, не по-мужски — я считаю.

— Да ладно тебе… — криво усмехнулся Городня и попытался отцепить руку Сергея от своего ремня, безуспешно, однако.

— Да что ладно? Что — ладно? Скажи, что я не прав? Ведь сам понимаешь, что — прав!

Их не очень приятный разговор прервали коллеги:

— Ну хва тут шептаться, — шлепнул по плечу Васильева Пашка, — Ехать пора.

Перед зданием отдела «безлошадные» рассаживались по мотоциклам, имеющим их.

— Фролов! Мать твою… Ты куда угнездился? А ну — слезай! — рыкнул Шмаков на усевшегося было на запасное колесо позади коляски служебного «Урала», милиционера, — Как махновцы какие-то, честное слово… Сейчас вытрезвительский «Газик» подъедет, все поместитесь.

— Сережа! — подскочили к Васильеву все те же: Таня и Зоя, — Мы с тобой поедем, хорошо?

Долгим укоризненным взглядом уставившись на женщин, Сергей смог несколько смутить Молчанову и заставил поправлять пилотку Болотову. Потом вздохнул:

— Ну что с вами поделать? Садитесь…

Танька довольно засмеялась и шепнула Зойке:

— Я в коляску. А то на меня начальник так посмотрел… Думаю, он мне еще выскажет.

Зоя покачала головой:

— А ты бы сама подумала, насколько юбку ушивать. Я ведь тебе говорила…

— Но красиво же! — возразила Таня, — Сереж… Скажи — красиво же мне, да?

— Красиво, — кивнул Васильев, — Только, Таня… Иногда это даже раздражает.

— Почему это? — захлопала ресницами как будто недотепа.

За Сергея ответила Болотова:

— Потому что: «Видит око, да зуб неймет!». Правильно, Сергей?

— Именно… — согласился тот.

Танька от такого признания только пуще развеселилась.

Как и предсказывал Городня, всех сотрудников, кто был «при параде», поставили в оцепление у небольшой сцены и гостевой трибуны стадиона. Стадион располагался в березовой роще, что широким полукольцом отделяла непосредственно Кировск от его пригородов: поселков РТС, «дорстроя», «мелиораторов» и еще нескольких, более мелких. Начиналась роща сразу же за той самой речкой Аян, что текла здесь не вольно, по травянистым лугам, а в некоем подобии ущелья, промытом за долгие века в мягких грунтах Западной Сибири. Ущелье это, а проще, по-местному — яр, было довольно широким: в некоторых местах метров до трехсот доходило, и глубоким — как бы не метров пятнадцать.

Сама роща была светлой, чистой и довольно ухоженной. Но, лишь с одной стороны: именно там, где располагался стадион. Вторая ее часть — за автодорогой, идущей от самой Тюмени в Кировск, была больше похожа на самый натуральный лес: с подлеском, буреломом и прочими прелестями.

«Тоже — то еще местечко! Молодежное, так сказать. Здесь пьют, здесь дерутся — иногда весьма серьезно, здесь же и блудят!».

Стадион. Его фактически весь снесут к году эдак семьдесят седьмому и к Московской Олимпиаде выстроят новый, типовой и на то время — вполне продвинутый. Сейчас же стадион был совсем простенький: невысокие дощатые трибуны, окаймляющие футбольное поле и беговую дорожку — с одной стороны, «лыжный домик» с небольшими хоккейными трибунами и «коробкой» — с дальнего торца стадиона. С двух прочих сторон — те самые края ущелья, которое сразу за стадионом раздавалось в обе стороны, переходя в луга.

«Как помнил Васильев, Кировск до тридцать четвертого года и носил название — Луговское, по этим самым лугам ему и даденое. Они здесь и впрямь — широченные, длиннющие, тянущиеся на много километров на восток и на юг!».

А эти двое, красотки, то бишь, и на стадионе, как прилепились к Сергею.

«Видите ли, с Гинтером и прочими парадно одетыми у них отношения — не очень!».

Улучив момент, когда Танька отошла в сторонку, Серега негромко спросил у Зои:

— Слушай… А если откровенно: у Тани что-то было с Эриком?

Болотова чуть покосилась на «любопытствующего субъекта», хмыкнула недоуменно-возмущенно:

— С чего ты взял?

— Да уж больно заметно. Они как будто две кошки — чуть приблизятся друг к другу, и сразу загривки дыбом.

Зоя негромко засмеялась:

— Забавное сравнение. Я и сама Гинтера не очень… Х-м-м… Он как та рыба снулая: холодный и противный.

— Да? — удивился Сергей, — А я думал, такие мужики женщинам нравятся: высокий, поджарый, на морду… Этакий…

— Угу… Только нос задирает так, что ноздри видны. Высокомерие так и прет! — покосившись на «объект обсуждения», шепнула Болотова, — А так — да, если только внешне брать — видный мужчина.

— Так было что у Таньки или нет? — снова шепотом спросил Сергей.

Зоя рассмеялась:

— Ох, вы, мужики — ну такие сплетники любопытные! На нас, женщин, киваете, а сами норовите все косточки перемыть.

— Есть такое дело! — согласился Васильев, — Но, знаешь ли, есть разница: одним просто интересно, для себя, так скажем, без дальнейшего распространения, а другие языками полощут — только в путь.

— А ты…

— А я — для себя, чтобы понимать…

Зоя усмехнулась:

— А вот не твое дело, ясно?

— Ну-ну… Тогда — мой ход! Мы, может быть, и сплетники, спорить не буду. Но и вы — «хороши».

— Чем же это? — подозрительно уставилась на него женщина.

«Блин! Глаза у нее какие красивые. Да и сама она… М-да… А ведь, похоже, она опасается, что я сейчас что-нибудь про отца и Артура ей задвину. Нет, Зоя-лапка, не буду я так низко падать. Шантажировать — не наш метод!».

— Глаза у тебя красивые… Вот что!

— Х-м-м… Спасибо. Только все же — чем мы «хороши», как ты сказал?

— Чем, чем… К примеру, тем, что бытует такое мнение: дескать, рассказывать все подробности о… Всяком-разном! Это черта мужчин.

— Да? А на самом деле?

— А на самом деле и женщины между собой, шушукаясь, все-все друг дружке выкладывают. Прямо, чуть не до анатомических подробностей.

Зоя отвела взгляд задумавшись:

— А, ну да… Бывает такое. Но это же только с подружками.

— Да? А если после выпивки? Или — во время оной?

Женщина рассмеялась:

— Нет, ну какой ты, Сережа, право… Откровенный. Какой-то наивный, что ли? Запомни на будущее: женщинам нравится некая загадочность в мужчинах, а не такое вот… Панибратское, совсем-совсем открытое отношение.

Васильев на такую отповедь обиделся и принялся рассматривать вокруг происходящее. А посмотреть было на что: торжественные и скучноватые речи руководителей остались позади, и начинался парад спортивных коллективов, что примут участие в сегодняшних показательных соревнованиях.

— Сама городская спартакиада уже прошла — в предыдущие выходные или по вечерам, — поясняла ему явно пошедшая на примирение Болотова, — И сейчас здесь будут только финальные соревнования. Это правильно: организаций в городе довольно много и далеко не все из них выставляют свои команды. А если и выставляют, то уровень там — так себе.

— А ты хорошо все это знаешь, да? — заинтересовался Сергей, — Сама занималась?

— Да… — как-то нехотя признала Зоя, — В школе: лыжи, коньки. Городские соревнования, потом — районные. На области тоже поучаствовала.

— А чего так… С досадой? Это же здорово — когда человек спортивный.

— Да уж… Здорово, ага… Угробила себе суставы: колени и голеностоп сейчас ноют, как у старухи. Да и застудилась…

Тема Болотовой была явно неприятна. А Васильев не то вспомнил, не то догадался: в прошлой жизни Зойка родила только к тридцати — видно, все эти болячки помешали, и лечилась она подолгу. Даже вроде бы с мужем дело к разводу шло, по крайней мере, что-то такое в памяти у Васильева-старшего было. Покусав губы в раздумьях, Сергей все же признался:

— Зой… Как ты знаешь, я в физкультурном учился. А там нам неплохо давали спортивный массаж, да и подружка у меня была — на массажистку училась. То есть, кое-что я умею. К тому же как потом выяснилось, у меня получается понемногу лечить: не сразу, но…

Болотова взглянула на него с насмешкой:

— Да-да… Полапать меня хочешь?

— Ну и дело твое! — вспылил Васильев, — Мое дело предложить…

«А может, оттого она и слыла „бревном“ в постели? При хронических заболеваниях мочеполовой системы секс зачастую бывает весьма неприятным!».

К ним подошла Танька, но не одна: с нею была пожилая женщина, по которой сразу можно было определить — мать, и девочка лет четырех, симпатичная, глазастая непоседа.

— Дла-а-аствуйте! — весело завопило чудо в бантиках.

— Ой! — Васильев присел на одно колено, — А что это за принцесса к нам пожаловала?

«Принцесса» смешно прижмурилась, сморщив носик, представилась:

— Я Лита! А вас как зовут?

— А меня зовут Сер-р-р-гей. Видишь — я умею рычать, а ты?

Девчонка насупилась:

— А у меня пока не выходит лычать.

— Это — ничего, это у всех поначалу бывает. Но ты старайся, и у тебя все получится. Вот так: р-р-рыба, р-р-рак, р-р-ревень…

— Ф-у-у… Левень. Баушка пиложки с левенем печет, а я их телпеть не могу.

— Да уж… Тут, Ваше Высочество, даже и не знаю, что сказать… В жизни не всегда все бывает вкусным. А ты уже ела мор-р-р-оженое?

Мороженое в Кировск из Тюмени привозили нечасто: по праздникам, если, и всегда это вызывало ажиотаж у народа — именно из-за ребятишек, конечно же.

— Баушка сказала, что к моложеному очеледь огломная, — со вздохом поведала несчастная «принцесса».

— Товарищ старший лейтенант? — обращаясь к Таньке, развел руками Васильев, — Ну что это такое? Неужели вы не можете воспользоваться служебным положением и угостить дочь мороженым.

— Это неудобно, — пробормотала Молчанова, — И вообще… Я договорилась, и нам оставят несколько стаканчиков: после заберу.

— И-и-е-эх… Вот вроде бы женщины, то есть существа эмоциональные, сердцем чувствующие, а того не понимаете: это сколько же у маленького человека нервов сгорит — смотреть, как другие мороженым лакомятся? Правда, Р-р-р-ита?

— Плавда! — кивнула девчонка, похоже, сама не понимающая — что такое нервы, и почему они должны гореть, но интуитивно — по-женски — определившая, что надо соглашаться.

— Значит — что? Значит — пошли на штур-р-р-м очер-р-р-еди! — кивнул Васильев, — Ваше Высочество! Извольте оседлать своего скакуна.

Он подхватил взвизгнувшую девочку подмышки и аккуратно усадил ее себе на плечи. Аккуратно — потому как ножки могла поцарапать о сержантские лычки на погонах.

— Как вам там, Ваше Высочество? — спросил Сергей, пытаясь из-под козырька фуражки, взглянуть вверх — получалось хреново.

— Холошо мне здесь! — важно ответила «плинцесса».

— Тогда рули и показывай, куда двигаться, — порекомендовал Васильев.

— А чем лулить? — растерялась девочка.

— Как чем? Перед тобой же фуражка — вот ею и рули, как рулем машины, — пояснил Сергей.

— А-а-а… Плавда! Здолово! — заверещала «принцесса» и принялась активно управлять «транспортным средством».

«Вот это я предложил зря! Как всегда, в общении с дамским полом — даже таким мелким, язык твой — враг твой!».

«Руль» болтался из стороны в сторону, и куда идти — было абсолютно непонятно.

— Тань… — негромко попросил он Молчанову, — Ты уж подсказывай мне, куда идти.

Болотова осмотрелась и признала, что основное официальное действо уже закончилось, и им вполне можно отлучиться в торговые ряды. Вот таким вот — немного странным походным ордером они и двинулись сквозь редеющую на стадионе толпу к выходу.

Перед стадионом, между березами, на довольно большой площади в произвольном порядке были выставлены различные лавки, ряды, столы и столики, с которых и осуществлялась торговля. Здесь же располагалось несколько небольших сцен, с которых сейчас начинали выступать самодеятельные коллективы.

«Народу-то, народу… Как будто несколько тысяч сразу вывалило в рощу. Хотя… Если подумать, как раз-таки несколько тысяч здесь и есть: не все, конечно, пошли на празднество, но очень-очень многие — целыми семьями, с детьми и родственниками. А еще, наверняка и из окрестных сел и деревень люди подъехали!».

Для Васильева все это было не ново: сколько раз он нес службу на таких мероприятиях? Да не счесть! Сначала — простым сотрудником, а потом и руководителем райотдела.

«Признаться, к пенсии уже и разучился гулять по-человечески, все оценивал с точки зрения охраны общественного порядка. Профессиональная деформация, называется!».

При толике внимательности определить, где и чем торгуют, не представляло особой сложности: вон там стоят люди взрослые, и при некотором количестве женщин в очереди, мужчин все же явно больше. Значит — что? Правильно, там торгуют шашлыками и водкой в розлив.

«И дымок оттуда же виднеется — мангалы стоят. Интересно, как поменялся народ и отношения: здесь и сейчас свободно наливают и водку, и вино, и пиво. Люди пьют, и никого это не смущает, и менты не агрятся на выпивох. Все вполне пристойно. А в будущем, на массовых мероприятиях даже пивом торговать запрещали — не говоря уж про водку. Почему? Да потому что бардак сразу же начинался! Это мы так одичали, поглупели? М-да… Стоит обдумать!».

А вон там… Там и еще — вон там! Явно идет продажа именно мороженого: уж больно много в очереди детей.

— Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога! Вкусная улица к прилавку нас ведет! — пропел Васильев и как ледокол принялся рассекать волны людского моря.

— Ну и как ты собираешься действовать? — негромко спросила Татьяна.

Очередь к прилавку была и впрямь — человек двадцать пять — тридцать.

— М-да уж! — почесал подбородок Серега, — А-а-а… Где наша не пропадала⁈ Товарищи кировчане!

На зычный призыв милиционера начали оглядываться люди, а Молчанова и Болотова даже немного отшатнулись от неожиданности.

— Товарищи! — продолжил Васильев, — Мной, сержантом милиции Васильевым задержана малолетняя правонарушительница…

И Сергей указал пальцем на девочку, сидевшую у него на плечах.

— Однако преступница отказалась сотрудничать с органами внутренних дел, выставив условием своего деятельного раскаяния и чистосердечного признания покупку ей нескольких порций мороженого. Граждане! Прошу вашего содействия… Время не терпит! Пропустите без очереди, пожалуйста.

Народ, начавший улыбаться уже при первых словах сержанта, развеселился. В строку пришлось и возмущение «плинцессы»:

— Ты чего говолишь? Я не плиступница: у меня мама милицанел!

Васильева потянули к прилавку, а смеху людям добавил стоявший чуть поодаль изрядно поддатый, а оттого заметно покачивающийся мужичок:

— Э-э-э, девка! Ничё им не говори, ничё… Упекут за решетку, как пить дать упекут. Мягко стелют, да жестко спать!

— Эй, задержанная! Тебе какого мороженого: молочного или сливочного, в вафельных стаканчиках? — продолжал хохмить с серьезной мордой Сергей.

— В вафельных стаканчиках, конечно…

На обратном пути Болотова, не скрываясь, хохотала, а Танька шипела на Сергея рассерженной кошкой:

— Опозорил. Опозорил же! Что люди говорить начнут? Устроил тут цирк, клоун.

Васильев же шел, посмеиваясь, прислушиваясь к звукам сверху:

— Эй, принцесса! Ты только мне фуражку не закапай, как я потом ее чистить буду?

Пристроившись в уголке на порядком опустевших трибунах, компания дружно поглощала мороженое. Сам Сергей закурил, стоя перед женским коллективом.

— Сережа… — опять начала Танька, — Ну, возьми деньги за мороженое. Ты же сам его не ешь…

— Товарищ старший лейтенант! Вы уже успокойтесь, наконец — не возьму я денег, — отмахнулся он от Молчановой, потом подмигнул «Лите», — Хочешь песенке научу? Хорошая песенка, неприличная.

Девчонка покосилась на мать и бабушку, но ушки навострила.

— Васильев! Не вздумай! — взвилась Татьяна, — Ты научишь, я тебя уже поняла…

— Ой, Татьяна Николаевна, не будьте такой занудой! Слушай, Рита:

— Я совсем уже большая и умею хорошо

На пол прыгать с табуретки и садиться на горшок.

Я совсем уже не детка, куклам суп могу варить,

Только мне не разрешают слово «жопа» говорить.

Мать Таньки, как из разговора понял Сергей — учительница, замерла с широко раскрытыми глазами, не замечая, как из стаканчика капает подтаявшее мороженое. Болотова, закрыв рот рукой, приглушенно захихикала, а сама Танька впала в ступор. Начали прислушиваться к песне Васильева и люди, сидевшие неподалеку. А Серегу — понесло: он начал покачиваться, поставил руки на пояс и по-детсадовски приплясывал:

— Стало с бабушкой плохо, как сказала я при ней,

Назвала меня дурехой, а сама-то не умней!

А родители сказали: «Как же так? С каких же лет?»

А родители сказали, что такого слова нет.

Я у зеркала стояла, может, час, а может — два.

Даже ноги загудели, заболела голова.

Вижу четко, вижу ясно, ну какой же тут секрет?

Ведь такого не бывает: жопа есть, а слова — нет.

Краем глаза Сергей видел, как хохочут слушатели: не только те, кто сидел на лавках трибуны, но и проходившие мимо, вдруг заинтересовавшиеся. Болотова сидела, покачиваясь и держась за живот, иногда вытирая слезы, текущие из глаз. Васильев же, сохраняя серьезную мину, присущую содержанию «баллады», продолжал:

— Долго думала, гадала: может, я плохая дочь?

После этого скандала не спала совсем я ночь.

А наутро я решила: мел у брата попрошу,

И на всех заборах крупно слово «ЖОПА» напишу.

Сергей выдохнул, стянул с головы фуражки и прижав ее к груди:

— Все! — и раскланялся на все стороны.

Хохот и аплодисменты были ему наградой. Не хлопали только Татьяна, ее мать и «плинцесса» Лита.

— Вот видишь, Рита, какой успех? — развел руки Васильев, показывая по сторонам, — Думаю, если ты споешь ее в садике, тебе будут хлопать не меньше!

— Ой, не могу… — донеслось от согнувшейся в три погибели Болотовой.

Взрыв хохота окружающих вызвала реакция девочки, которая уставила на Сергея пальчик и серьезно сказала:

— Тебя в угол надо поставить! И по жопе набить.

Но когда через некоторое время мать Таньки с Литой собрались уходить, последняя вдруг сказала:

— Мама! А у него глаза лазные. Он класивый. Ты на нем женись, а если нет, то я на нем женюсь. Потом.

— Ты, Васильев, вредитель. Самый настоящий вредитель, — выговаривала ему, гуляя по роще Танька, — Здесь воспитываешь, воспитываешь… А приходит вот такой клоун и все насмарку!

Болотова покачивала головой:

— Ну — артист, самый настоящий артист. А у меня живот покалывает — так нахохоталась. Сережка! Тебе со сцены выступать нужно.

Сергей почесал затылок:

— Думаешь, если перед Винниченко и Шмаковым эту песню спою — им понравится? — и вздохнул мечтательно, — На конкурс самодеятельности отправят, ценный приз вручат.

Зоя застонала:

— Сереж… Ну хватит уже, я не могу больше смеяться.

— А я вот что подумал… — прищурился, глядя на торговые ряды Васильев, — Как отнесутся леди к такому предложению: взять сейчас шашлыка побольше, бутылочку красного сухого вина, отойти подальше… Во-о-о-н туда, на бережок, и хорошенько перекусить.

Женщины переглянулись.

— Сухое красное я люблю… — задумчиво протянула Молчанова, — Только… А вдруг увидят?

— Да как увидят-то? — возмутился Сергей, — Мы его в пакет бумажный засунем — кто увидит? А что такое красное по стаканам разливаем — кому какое дело? Может, это сок виноградный?

— А стаканы ты где возьмешь? — усомнилась Зоя.

— Ой, да прямо там — проблема! — фыркнул он, — Да я, да я ради вас даже работницам прилавка отдамся. Они мне не только стаканы, они мне все-все отдадут. Временно.

Зойка согнулась, снова схватилась рукой за лицо, прикрывая губы, зафыркала-захрюкала. Молчанова смеялась культурнее, лишь деликатно прикрывая пальцами рот. Подойдя к «шашлычной зоне», где тоже народа было — не протолкнуться, Сергей присмотрелся:

«М-да… И это — шашлык? За такой шашлык… Руки надо отрывать, по саму шею!».

Маленькие, изрядно обгоревшие кусочки, где сала было больше, чем мяса. На картонном ценнике было написано: «Сто граммов — семьдесят копеек». Только вот накладываемые на картонные тарелки небольшие кучки этого якобы «шашлыка» показались Васильеву маленькими.

«Либо весы накручены, либо гирьки — того, „заряжены“ на торговлю. „Бэхаэсэсники“ утром наверняка проверили торговые точки, но схема эта проста и незамысловата: к проверке выставляются одни гирьки, вполне нормальные, а потом, к началу продаж — комплект меняется на другой. Всего-то!».

И проверять их снова, проводить так называемую контрольную закупку — себе дороже: многочисленным покупателям явно не понравится, что сотрудники милиции прикроют такую, весьма популярную точку.

«В общем, все как всегда!».

Васильев покрутил головой:

«Ага! Вон тот молодой тип армянской наружности и руководит здесь всем. К нему-то мы и направим свои стопы!».

— Добрый день, уважаемый! — улыбаясь, обратился Серега к «руководителю торговой мафии».

— Добрый… — тип мельком посмотрел на Васильева и погонами последнего не вдохновился.

— Имею интерес к пяти порциям шашлыка. Только не того, которым торгуете, а нормального шашлыка, как для себя, — Сергей чуть вытащил из нагрудного кармана уголок «червонца», — А еще — к бутылочке красного сухого вина, желательно болгарского. В общем, уважаемый, нужен хороший комплект для одного мужчины, то есть меня, и двух красивых молодых женщин.

Армянин поглядел по сторонам, покосился на стоявших поодаль Молчанову и Болотову, хмыкнул:

— Ты откуда будешь? Я что-то раньше тебя не видел, — причем хорошо сказал, чисто, без акцента, — Приезжий, да?

— Приезжий. Но жить и работать собираюсь здесь долго. Ну так — как? Реальны мои запросы? Могу добавить.

— Нет! — помотал головой «шашлычник», — Этого хватит. Только подождать придется. С полчаса примерно. Х-м-м… Новый какой-то, деловой…