Пока Пашка куражился, но так — в меру, Васильев исподволь разглядывал оперов. Руслан сидел, скучая, разве что в носу не ковырялся, а Гордеев, с легкой улыбкой на губах, кивал в ответ на спич участкового.

«Да хрен ты их проймешь: не те люди. И сейчас даже если сделают вид очень благодарных, то уже выйдя из кабинета, встряхнуться как от ненужной шелухи, и пойдут свои дела делать!».

Наконец, Сергиенко замолчал, с раздражением от понимания того же, о чем только что подумал Серега, перевел взгляд с начальника розыска на опера, вздохнул и подал Гордееву листы с объяснениями бандитов-разбойников.

«Главопер» внимательно почитал, похмыкал в некоторых местах и даже перечитал отдельные моменты.

— Ну что я могу сказать, товарищи участковые… Фартануло вам, что ни говори. Повезло.

— Везет тому, кто сам везет, — буркнул Васильев.

Гордеев перевел взгляд с Пашки на него, пожевал губами, кивнул:

— Тоже верно, — и снова обратился в Сергиенко, — Рожнову подняли?

— Сейчас привезут.

— Ага, ага… Значит, так… Руслан! Давай-ка, собирай наших, кого найдешь: надо это дело раскручивать, не откладывать в долгий ящик. «Гундоса» найти… Впрочем, отставить «Гундоса»! Давай-ка еще и Молчанову поднимем, пусть покопается в своих бумажках: с кем там из «малолеток» «Гундос» трется. Зайдем с другой стороны: не от Тимурки и Эдика, а от «малолеток». «Бодрого» пока не трогаем, сначала с «Гундосом» разобраться надо.

И опера, уже не обращая внимания на участковых, вышли из кабинета.

«М-да… Недолго длилась минута славы!».

— Паш… А тебе не кажется, что мы кого-то из стукачков оперских зацепили? — почесал затылок Сергей.

— Эдик? Или Тимурка? Как по мне, так скорее — Тимурка, — раздумывал Сергиенко, — Хотя… Может быть, и «Гундос». Ладно, то дело не наше, а наше…

— Ага, дело телячье: обосрался и стой — жди, пока подмоют! — хмыкнул Васильев.

Постепенно в отделе начали появляться люди: опера, потом привезли Татьяну Молчанову, а затем в кабинет «околоточных» зашла следователь Рожнова.

— Добрый день! — вежливо поздоровалась молодая женщина.

«Вот еще — моль бледная. Интересно, как она не переломится от ветра?».

С Татьяной Рожновой Васильев-старший в прошлой жизни почти не работал: может, года два, если и пришлось, но не дольше. По общему впечатлению, составленному больше из отзывов коллег: грамотный следователь, вдумчивый, тщательный в мелочах, знающий УК и УПК — как «Отче наш». Она вскорости переведется в прокуратуру, тоже следователем, потом — помощник прокурора, а дальше, сдав квалификационные экзамены, уйдет в суд. И там будет делать карьеру — своим трудом, опытом и знаниями. Как бы до областного суда не дойдет по карьерным ступеням, но то, вроде бы, будет уже не в Тюменской области. А пока — старший лейтенант милиции, следователь…

«Ну до чего же она худа, а? Это какой-то пиздец! А ведь поговаривают, что Коровин ее — того. И кого тут ебать, скажите на милость? Плечики — как у десятилетней девочки, жопки не видно вовсе — форменная юбка болтается, как на вешалке. Титьки… Х-м-м… Да у меня титьки больше! Да уж… Тут только… Почти как в анекдоте: обнять и плакать!».

Рожнова была не только худа, ее лицо — впрочем, вполне симпатичное, было настолько бледным и безэмоциональным, что не любоваться ею хотелось, а поскорее отвести взгляд.

— Паш… Я выйду, покурю, хорошо? — Серега подался во двор, оставив на Сергиенко долю общения с женщиной.

«Х-м-м… Она ведь не только — 'моль бледная», она ведь, если я правильно помню, и характер имеет — мама дорогая. Кстати! С Танькой Молчановой они друг друга терпеть не могут. Как говорится, «такой лишный ниприязн испытываю — кюшат не могу!».

А потом Васильева «закружило, понесло», но не в Афган, и даже не в валютный бар. Просто пришлось мотаться на своем мотоцикле по всему городу: того — привези, этого — увези, сюда — на обыски, туда — на задержание.

«К-х-м… Про задержание — пиздю. Эту честь на себя опера взяли!».

Ко всему прочему, к вечеру начались вызова на «семейников», и дежурка, как молодого, привлекла к этому делу именно Васильева. В общем, когда ближе к одиннадцати вечера, они с Сергиенко вывалились из отдела, Серегу было, как говорится — хоть самого еби!

— М-да уж… Ну и дежурство выпало! — выдохнул Пашка, — Нет, так-то понятно, что хорошее дело сделали, но — если каждый день такое — так ну его на хуй!

Васильев постоял молча, глядя в вызвездившее небо, подышал прохладным приятным воздухом, а потом предложил:

— Паша! А может это… В кабачок и по сто пятьдесят граммов коньячку, под какую-нибудь закуску.

Пашка подумал, почесал затылок:

— Завтра ж понедельник, планерка. Пахнуть будет…

— Ты думаешь — после сегодняшнего бенефиса нам с тобой кто-нибудь предъявит?

Сергиенко тихо засмеялся:

— Ну-у-у… Шмаков все же может.

— А мы ему в морду дышать не будем, мы его обойдем!

— Ай! — Пашка махнул рукой, — Пошли! Только у меня с деньгами напряженка… Да, в принципе, можно и в долг, с зарплаты отдадим!

Ресторан встретил их тишиной и полумраком: посетителей не было, и свет в залах был погашен, лишь возле барной стойки горели несколько настенных «рожков». Из кухонного коридора вышла Светка и, удивившись, спросила:

— А вы чего сюда? Мы ж закрылись уже.

— Свет… Нам бы по «стописят» и завтра в школу не пойдем, — сделав глаза какающей собачки, попросил Серега, — А еще — ты мне обещала фляжку коньяком наполнить.

— Блин! Да где ты был-то? Времени уже сколько? — рассердилась официантка.

Приобняв Пашку за плечи, Васильев затянул:

— Наша служба и опасна, и трудна…

Коллега не преминул подхватить:

— И на первый взгляд как будто не видна…

И уже оба:

— Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хо-ч-е-е-т…

Светлана рассмеялась:

— Вот же клоуны! А поете, надо сказать, хорошо.

Потом подумала:

— Ведь уже и нет ничего толком. Хотя… Пельмени будете? И салатик какой-то остался…

— Хорошо сидим! — через некоторое время признал Пашка, наворачивая обжаренные на сковороде пельмени.

— Ну так… После «двести» отличного коньяка — конечно, хорошо! — согласился Сергей.

Светка присела вместе с ними, составив компанию. При чем села — как? Поближе к Васильеву, чуть отодвинув кресло от стола и закинув ногу на ногу.

«Это чтобы я видел ее красивые ножки? Зачет девчонке!».

Она поначалу отказывалась выпить с ними, но потом: «Рюмочку, и не больше!». Однако «приняла» уже три.

«Коньяк, надо отметить, и впрямь хорош. Не разбулыженный, похоже!».

Еще Светка, ничуть не смутившись Пашки, заявила:

— Ты, Васильев, будешь со мной ресторан закрывать.

— Свет… Ты же знаешь — с тобой я готов его закрывать, открывать и снова закрывать… И так — до самого утра.

Девушка рассмеялась:

— Нет, Паша, ты посмотри на него — до самого утра, говорит. Вы где такого наглого нашли?

— Нигде не нашли, — пережевывая обнаруженную в холодильнике кухни котлету, буркнул Сергиенко, — Он сам нашелся.

— Сережка… А ты на гитаре играть умеешь? — вдруг спросила девушка.

— Знаешь, краса моя ненаглядная, вот совершенно случайно, но — умею! — кивнул Васильев.

— Ой, а спой что-нибудь? У нас кто-то гитару на неделе оставил. Интересные люди — оставили гитару, а забирать не идут… — хмыкнула Светка.

— Т-а-а-к… — протянул Сергиенко, и икнул, впрочем, культурно прикрыв рот рукой, — А так понимаю, что у вас здесь все надолго. Я бы, может, и составил вам компанию, но боюсь — жена не поймет.

— Ага, Светка тебе холку намылит! — засмеялась Светлана.

— А вы что — друг друга знаете? — удивился Сергей, но Пашка, указав на девушку пальцем, пояснил:

— А эта писюха в нашей школе училась. На два года младше.

Когда они, проводив Пашку, закрыли входную дверь ресторана на засов, Васильев, с плотоядной улыбкой потянулся к официантке.

— Но-но-но! Ты мне на гитаре обещался играть! — напомнила Светка, ловко выскользнув из объятий Сергея.

— Будет! Все будет, Света. А вот у меня обратный вопрос: будет?

— Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь! — усмехнувшись, оскорбленно приподняла носик та.

«Ну-ну… Ладно! Еще не вечер!».

Гитара была так себе. Понятно, почему хозяин не огорчился ее потерей. Через пару песен, которые, как признала Светлана, он исполнил вполне сносно…

«Ни хрена себе — сносно! Да я здесь стараюсь, выкаблучиваюсь, можно сказать, душу вкладываю. А она — сносно!».

Светлана заявила, что, как ни крути, но пора и честь знать: лавочка закрывается. Васильев, выждав момент, когда девушка понесла гитару за барную стойку, коварно прокрался следом и…

— Ой! Ты что делаешь? Ах! Отпусти меня сейчас же! — Серега приподнял девушку и усадил ее на столешницу.

«Высоковато будет. Ну, ничего, ради такого дела можно и на цыпочках постоять!».

Губы Светкины пахли коньяком и немного сигаретным дымом.

— Ну же… Отпусти! — шепнула она ему, впрочем — абсолютно не сопротивляясь тому, что руки его уже задирали юбку.

«Блин! Трусы эти, нынешние… Вот — стринги чем хороши? Их и снимать не надо: отодвинул их в сторону и — в дамки! А здесь… Ни хрена не тянутся!».

Девушка тихо засмеялась ему на ухо:

— Ага… Неудача, да? Не выйдет у тебя ничего, коварный ты насильник.

«Э-э-э, нет! Нет таких крепостей… Сейчас, сейчас!».

Он подхватил девушку на руки, развернул ее к себе спиной и…

«Вот так-то! А то — не выйдет, не выйдет. И войдет, и выйдет!».

— Настырный какой, а… Ох! М-м-м…

В полумраке белеющая девичья попка казалась еще более притягательной, оттого заводила Васильева не на шутку. Светка охала в унисон с его рывками, постанывала, не забывая подаваться навстречу.

— Давай подольше… — шепнула она, — Так хорошо, что хочется подольше.

Васильев, продолжая свое «гнусное» дело, принялся разглядывать через окно прилегающие к ресторану окрестности: нужно было отвлечься от процесса.

— М-м-м… Давай ты меня также посадишь, как сначала садил: я целоваться люблю, — предложила шепотом девушка, хихикнула, — Только я сначала трусы сниму.

Целоваться она и впрямь любила. Впрочем, Васильев — тоже. Дождавшись, когда Светка наконец обессиленно упадет ему на грудь, Серега ускорился.

— Не в меня… Не в меня! Только не в меня! — опомнилась она.

— Хорошо! — прорычал в ответ и, сняв девчонку со стола, опустил на пол. Коленями.

— М-м-м! — «Ну что — „м-м-м“, что — „м-м-м“? Надо, Светик, надо!».

Вытирая губы, она поднялась на ноги и возмущенно высказала:

— Вообще-то, девушка должна сама принять решение об этом. А не так, как ты… Запихал, видишь ли… Я чуть не подавилась!

— Чуть не подавилась или чуть не захлебнулась? — уточнил Серега.

— И то и другое, дурак…

— Ну ладно, извини меня, красавица, — приобнял он Свету, — Ну что — покурим и на второй сеанс?

— Обалдел совсем? Мне, вообще-то, домой надо.

— Да ладно! Я думал, мы ко мне сейчас пойдем, — обескураженно пробормотал Васильев.

— Ты русский язык понимаешь? Говорю же — мне домой надо, — а потом, чуть сбавив тон, Светка погладила его по плечу, — Ну, правда — надо! Вот в следующий раз — обещаю, все будет хорошо.

Когда, закрыв двери ресторана, они ждали приезда экипажа охраны, Светлана попросила:

— Сереж… Ты за угол зайди, пожалуйста. Не нужно, чтобы меня с тобой видели. Разговоры эти…

Патрульные, приехавшие брать объект под охрану, поинтересовались:

— Светик, а чего так поздно сегодня? Неужто какой клиент задержал?

— Касса у меня не шла, — пробурчала девушка, — А вы сразу — клиент, клиент… Нашли тут тоже — проститутку.

— Так, может, мы тебя до дома довезем? — весело предложил мужской голос.

— Ага, вы довезете… Сначала будет: давай покатаемся, потом — давай выпьем, а потом лапать начнете. Нет уж! Я к подружке пойду, она рядышком живет.

«А подружка — это не я, случайно?» — хмыкнул про себя стоявший за углом Васильев.

Но — нет, когда разочарованные «овошники» уехали, Света твердо отказалась продолжить вечер у него в комнате:

— Ну, сказала же — потом. Сереж, не последний же день живем. Но ты меня проводишь, да? Прогуляемся — вон погода какая хорошая.

По пути началось ожидаемое — заглядывая ему в глаза, Светка спросила:

— Сережа… А когда Валька приедет… А как тогда?

«М-да… Вот что у женщин за манера: портить своими вопросами такой прекрасный вечер? Как, как… „Каком кверху“!».

Впрочем, сказал он другое:

— Так это… Валька же воссоединилась с супругом, теперь она мужняя жена.

— Ой, да прямо там, ага… А то она и при муже… — Светка осеклась, — Да и разбегутся они через месяц — вот увидишь. Что это у них — первый раз, что ли? И что тогда? По очереди нас драть будешь?

«Х-м-м… Здравое предложение, я вам скажу. Однако ждут от меня явно другого!».

Васильев молчал, лениво покуривая, Светлана шла рядом. Насупилась.

— Или, как и предлагал: втроем, да?

«А это предложение — еще интереснее!».

— Вот что вы за козлы такие⁈ Ну, нашел себе бабу — еби ее одну. И она рада, и тебе… Неплохо. Но — нет, вам же скакать по разным койкам интереснее!

«У-у-у… Чё-т мне уже домой захотелось, в ту самую койку. Узкую, холостяцкую!».

— Ну и что ты молчишь? — подергала его за рукав подружка.

— А что говорить, Света? Вот ты сама что-то придумываешь, нагнетаешь… Нет бы жить проще: сейчас мне хорошо — вот и славно, а потом… Потом видно будет.

— Видно ему будет… Ты, Васильев, как и все другие… Видно будет… Валька приедет… А она говорила мне: с Сережкой не мути! И что я ей скажу?

— Что скажешь? Скажешь ей: ты с мужем решила снова попробовать? Ну а парень один остался, тоскливо ему было, по ночам грустно… Я, может, спать один не могу? Может, я темноты боюсь? Вот ты и подставила дружеское плечо, выручила бедолагу.

Светка, к его удивлению, не рассердилась, не обиделась, а, фыркнув, рассмеялась:

— Плечо подставила? Ой, не могу… Плечо… Вообще-то, я другое подставила.

— А это уже нюансы, красавица, — подмигнул ей Серега.

— Нет, ну все-таки…

— Свет… Вот скажи мне — тебе понравилось? — остановил он девушку и всмотрелся в ее лицо.

— Ну… — она попыталась отвести взгляд, — Ну да, понравилось.

— Еще хочешь?

— Х-м-м… Хочу! — дерзко приподняла носик Светка.

— Ну а в чем дело-то? — пожал плечами Васильев и потащил девушку к кустам у дороги.

— Погоди… Ты что? Да погоди ты! Ой… Дай я встану поудобнее. Блин! Трусы порвешь… Дай мне о дерево опереться… Вот же сумасшедший! Ох… М-м-м…

«Ну вот! Как в мультике: 'А то — маманя, маманя!».

В этот раз Светка, правильно оценив момент, сама развернулась и встала на колени.

Они покурили, обнявшись…

— Знаешь, Света… Скажу тебе честно, вот — положа руку на сердце… Если бы вы — ты и Валька, не были бы такими… собственницами. То я бы так и сделал: собрал бы вас обеих и устроил вам «показательные выступления». Но вы же или глаза друг другу выцарапаете…

Светлана хмыкнула.

— Либо, что скорее — меня придушите. По принципу: так не доставайся же ты никому.

Девушка хихикнула.

— Ну и кому тогда бы лучше стало? Правильно — никому. Я вообще удивляюсь людям: свойственно же им все усложнять.

— А ты — простой, да?

— Да, я простой. Если мне нравится женщина, я так и говорю — ты мне нравишься. Если мне хорошо с женщиной — я так и говорю: ты прекрасна.

— А кто из нас в этом деле лучше — я или Валька?

«Ну вот — опять „двадцать пять“!».

— Свет… Вы разные, понимаешь? Разные.

— Ну да, вон она какая дылда! — фыркнула девушка.

— Да я сейчас не об этом. Хотя… Об этом — тоже. Вы разные. И это, я тебе скажу, здорово. Она высокая, ногастая, бедрастая…

— Жопастая! — не преминула добавить Светка.

— Ну да, и жопастая тоже. И, кстати, мужикам нравятся…

— Я знаю — жопы вам толстые нравятся!

— Да не толстые жопы, а чтобы попа была объемная. Объемная и толстая — это разные вещи! Вот… Она — такая. А ты — аккуратная, даже миниатюрная, тебя приятно схватить в объятья, закружить, расцеловать…

«Приподнять и насадить!».

Сергей почувствовал, как на последних словах девушка плотнее прижалась к нему.

— То есть, разные. Но хочется и ту, и другую.

«Опять отстранилась!».

— Вот, к примеру, есть у тебя платье. Красивое, тебе очень нравится… Но есть и другое — тоже красивое, но другое. И что? Ты же не выкидываешь одно из них, правильно?

Сергей снова закурил и раздраженно закончил:

— Не знаю, как объяснить… Косноязычный я, двух слов связать не могу.

— Это ты-то — косноязычный? — удивилась Света, — Ничего себе… Ты так по ушам ездишь, что ноги сами раздвигаются.

— Ладно… — Васильев решил заканчивать эту прогулку, но неожиданно для себя обратился к девушке, — Еще хочешь?

Та постояла, глядя на него, переспросила:

— А ты?

— Я? Очень хочу.

— Тогда и я очень хочу. Вот так как ты и сказал: «Приподнять и насадить!».

«А я что — вслух это сказал? Вот блин — совсем заболтался!».

Поутру грустный Васильев разглядывал поясной ремень, с дырками было явно что-то не то:

«Это чего еще? Я похудел, что ли? Х-м-м… Нет, оно-то понятно: питание неравномерное, скудное, работаю много, а сплю — мало. И еще регулярно… Размножаюсь. Хотя — не приведи, господь! Пусть будет: тренируюсь в размножении. Упорядочить свою жизнь? Ну-у-у… А зачем? Это молодость, старина! Это молодость и это — прекрасно! „Время собирать камни и время разбрасывать камни“, — говорите? По-моему, перепутали порядок: сначала мы разбрасываемся всем — камнями этими, временем, здоровьем, да-да — той же спермой. Налево и направо! А вот потом, когда становимся умнее… Или — когда здоровье становится хуже? Парадокс: здоровье хуже, но ума прибавилось. Глупо и обидно. Нет бы — и ума прибавилось, и здоровья. М-да… А разбрасывать камни в старости — это вообще маразм какой-то. В молодости мы разбрасываемся, именно — в молодости. А в старости, кряхтя, попердывая, скрипя суставами и посыпая все вокруг песочком — вот тогда мы и начинаем собирать камни. Да, в почках, в печени… Где еще камни собираются? В суставах, да. И в венах. Там не камни? Ну, один хрен — мусор всякий. Так что… Как там пел Газманов младший? „Живи, пока молодой, мальчик…“. Вот и будем жить, а не камни собирать. Придет время и тогда… А оно, сцука, быстро придет — оглянуться не успеешь!».

— Ну, что, гражданин Сидоркин, — Васильев посмотрел на хмурого мужика, сидящего перед ним и фонящего перегаром, — Значит, бухаем, да? Именно: не пьем, а бухаем. Есть разница, знаешь ли…

— А в чем, по-твоему, разница, — пряча улыбку, спросил у Сереги сидевший за соседним столом Сашка Сысоев.

— Разница? Разница — во всем. Разница в методике и способах пития. Пьяница, он — что? Он попивает горькую, тихо, спокойно, даже прячась от посторонних граждан. Ему совестно, ибо он понимает, что он пьяница. А бухать — это совсем другое, нечто более разухабистое, громкое, мешающее жить как родным и близким, так и посторонним гражданам. Вот Сидоркин — именно бухарик.

— Чего это… — невнятно пробурчал Сидоркин.

— Как это — чего? Ты в трезвяке сколько раз за этот год был?

— Ну-у-у… — почесал грязные, свалявшиеся волосы Сидоркин.

— Не морщи лоб, я тебе скажу: четвертый раз ты был в трезвяке. И это — за этот год! А года того — меньше половины. А скажи мне, сколько раз ты семью гонял? А? Не помнишь?

— Так, Зинка-сучка сдает!

— И правильно делает, что сдает! На кой такой муж нужен, если пьет, не просыхая, кулаки распускает, детей обижает.

— Детей… Там Людка-проститутка выросла уже, подол — выше жопы, ходит — перед парнями пиздой трясет…

— Ты бы рот закрыл, оратор. Сидишь здесь, в казенном присутствии, при офицерах МВД лаешься как сапожник. На пятнадцать суток захотел, лишенец? Так вот… За домашние дебоши тебя привозили — я посмотрел по нашим журналам — уже четвертый раз. За те же полгода. Значит — что?

— Что? — исподлобья уставился на него дебошир и бухарик.

— Значит, мы с тобой поедем сейчас в больничку, в наркологический кабинет. Там тебя доктор посмотрит, и освидетельствование выпишет. Ты же на учете состоишь? В-о-о-т… И на тебе — предостережение официальное о прекращении пьянства и бесчинства. Третье, кстати, предостережение. Это говорит о чем?

— О чем? — насупился Сидоркин.

— Это говорит о том, что еще раз… Слышишь? Еще раз и ты поедешь в ЛТП. Годика на полтора, а то и на два. Там тебя приведут в норму, полечат. Поработаешь, конечно. И вернешься нормальным, полноценным членом общества. Не знаю, правда, насколько тебя после этого хватит… Но то дело другое: в ЛТП для таких, как ты, мест всегда хватает. И вот еще что скажу, Сидоркин, прежде чем мы с тобой отправимся в путь недолгий… Не я тебя вчера забирал, вот в чем закавыка. Если бы там был я, и, если бы ты на меня вчера пасть раззявил, как это сделал на других сотрудников милиции, я бы тебе накатил, веришь — нет, накатил хороших таких пиздюлин. Видишь ли, Зинка у него — сучка, а дочь Людмила — проститутка… Жена впахивает на двух работах, чтобы семью содержать, и дочка-восьмиклассница, умница и красавица, и всей вины ее — то, что батя ее — алкаш вонючий, и козел безрогий. В общем, не зли меня и скажи спасибо, что не я твой участковый, вот приедет старший лейтенант Ложников, он и будет с тобой решать: в ЛТП, в тюрьму или еще куда…