Вдвоем они спустили Эдика и Тимура в КПЗ, проследили, чтобы их определили в разные камеры — пустые по причине малого количества «сидельцев», «обшмонали» тщательно — а то, знаете ли, к административно-арестованным отношение лояльное, даже наплевательское подчас: большинство из них работает в городе на общественных работах, как правило — благоустройством занимаются. Уборка снега, колка льда в зимнее время, подметание улиц, вывоз мусора — в летнее. Надзора особого нет, если есть такая возможность — ковыряясь в носу, ловя мух, за ними присматривает выводной милиционер. Но бывает и так, что «суточники» работают без выводного, это когда арестованные — простые работяги, безобидные, смирные и честные в трезвом состоянии. Они склонны ответственно отбывать наказание, тем более — если им пообещают эти самые «сутки» скостить «за доблестный и ударный труд».

Здесь же дело другое: Богдашов и Файзуллин ранее судимы, дерзки, склонны к побегу…

«Да они точно „на лыжи“ встанут, только отвернись на пять секунд: они же думают, что впереди у них — срок, и срок немалый, да еще и статья… Тьфу, ты, прости господи, позорная. Потому присматривать за ними нужно тщательно!».

О чем и был предупрежден постовой милиционер КПЗ.

— И это… — вспомнил вдруг, уже поднимаясь по лестнице из подвала, Васильев, — К ним тоже никого не пускать. Ну, кроме нас: меня и Сергиенко.

Пашка, посмотрев на Сергея, кивнул:

— Да, точно. Без нас — никого.

Постовой хмыкнул:

— Ага… Даже начальника? А «зама по опер» тоже не пускать? Ну, вы как скажете чё-нить, аж смешно, чес-слово.

— Вот если их завтра вдруг в камере не окажется, или они вдруг «вскрыться» решат — тогда и посмеешься! — криво усмехнулся Пашка, — Тогда я над тобой уж похохочу.

— Да чё я-то? — пожал плечами постовой, — Сейчас «опера» набегут, и чё мне делать? Не пускать?

— Ко мне отправляй! — посоветовал Сергиенко.

Решили наскоро пообедать: Пашка упылил на мотоцикле домой, а Сергей, перейдя площадь, зашел в ресторан. Валентины снова не было, но Светка, принеся ему второе и компот, присела к нему за стол — наплыва клиентов пока не наблюдалось.

— А Вальки снова нет! — склонив симпатичную голову к плечу, чертя что-то по скатерти пальчиком, негромко пропела девушка, — Она десять дней отпуска взяла и с мужем и ребенком к родственникам уехала.

— Вот что ты со мной делаешь, Светочка… — прожевывая котлету, хмыкнул Сергей, — Две любви у меня на всем белом свете: Валентина и ты, Светлана. Одна — поматросила и бросила, другая не подпускает к себе. И как мне молодому и красивому жить прикажешь? И-эх… Помру в расцвете лет…

— Х-м-м… Это от недоеба, что ли? — сморщила мордашку в недоверии официантка, — А ты на ручной дрезине покатайся.

— Ну вот что ты мне предлагаешь, душа моя? Как же это? От этого, говорят, волосы на ладошках расти начинают.

— Ага… Две любви у него, смотрите-ка вы… Так не бывает. Любовь, Сереженька, чтобы ты знал, всегда одна. Ты бы уж определился, кто тебе нужен: Валька или я.

— Не права ты, красавица, ох и не права… Вот сама подумай: неужто у девушек не бывает, что сердце между двух парней разрывается — и один хорош, но и другой — не хуже.

Девушка прикусила губу, глядя в окно, покачала ножкой и признала:

— Бывает, тут ты прав. Но ведь выбирать приходится всегда кого-то одного.

— С чего бы? Неужто нельзя с обоими любовь крутить? — Сергей подмигнул официантке, — Если у женщины с мозгами все хорошо, то она и двоим мужикам так голову закрутит, что они друг о друге и знать не будут.

Девушка рассмеялась, снова соглашаясь:

— Да, и такое бывает. Только это… Это как по тонкому льду скользить.

— Говорят, что некоторые женщины находят в этом особое очарование: рисковать, заглумив голову мужикам, а от этого риска и наслаждение сильнее. Опять же, всегда сравнить можно — у того короче, но толще, у другого — потоньше, но подлиннее. Да и по-разному же с каждым.

— Пошляк! — фыркнула Светка.

— Не без этого, согласен. Но ведь в этой жизни всего попробовать хочется, говорят — короткая она. Потому и говорю, как есть. И вообще: я девушкам врать не люблю.

Кому-то могли показаться удивительными, такие фривольные отношения с официанткой, вроде как — не успел приехать, меньше двух недель, а уже вона чё! Но Сергей, вынужденный заскакивать в ресторан — то поужинать, то пообедать… Столовки-то, заразы такие, по выходным не работают! Вынужденно заскакивая сюда на перекус, не упускал возможности поболтать с девушками: отпускал им комплименты, шутил, сыпал анекдотами, флиртовал напропалую. Вот и сейчас:

— Разговаривают две подруги. Одна задумчиво говорит: «Не знаю, что делать: встречаюсь с двумя мужчинами… Один щедрый, подарки мне всегда дарит: то духи, то колготки, то помаду какую-нибудь. Другой в постели уж больно хорош: с ним я буквально летаю!». Вторая подруга спрашивает: «Ну и что ты думаешь?». Первая: «Что думаю, что думаю. Думаю: муж узнает — убьет на хуй!».

Светка закатилась смехом, откинувшись на спинку кресла и запрокинув голову.

«Х-м-м… Интересная она все-таки, интересная. Валька, конечно, красивее, но и Светка… Худенькая, правда, и ростом невелика. М-да… А она сейчас уже такая же искусная в сексе, как в будущем?».

Света успокоилась, покосилась на Васильева, достала из передничка маленькое зеркальце и помаду, принялась восстанавливать «марафет»:

— Васильев… Ты на меня так смотришь, что у меня мурашки по коже. Ты прекращай это… Смущать меня.

— Эх, Света, Света… Лучше бы у тебя не мурашки по коже бегали, а мой язычок… Вот так, к примеру…

И Сергей продемонстрировал.

— Дурак! — шепнула девушка, — У меня вон и румянец на лице выступил. Сейчас клиенты придут, как я работать буду: вся морда в красных пятнах.

— Опять, кстати… Мужчина утром просыпается с дикого бодуна, толком ничего не помнит. Лишь смутно в голове маячит: вроде бы женщина со мной была? Осматривает кровать, а та — вся в пятнах крови. Он в ужасе шепчет: «Это что же — я ее убил?». Пошатываясь, идет в ванную, смотрит на себя в зеркало: «Бля… Убил. Убил и съел!».

— Ф-у-у… Фу-фу-фу, Сережка! — помахала на него рукой Света, а сама еле сдерживала смех, — Какие ты анекдоты рассказываешь, просто — фу-фу-фу! Блин! Надо не забыть, девчонкам на кухне рассказать.

— Свет… — улыбаясь, обратился к девушке Васильев, — Я к вечеру заскочу, ты мне фляжку коньячком наполнишь? Есть хороший?

— Есть, наполню, — кивнула официантка, — А с кем это ты по вечерам коньяк распиваешь? Только не говори мне, что в одно горло его пьешь!

— Да так… На всякий случай — вдруг кто на мой одинокий огонек забредет? — пожал плечами Сергей.

— Ага… Вот так и забредай к тебе на одинокий огонек. Забредешь, а там уже кто-то до того забрел! — хмыкнула девушка.

— Да, неловко может получиться, — признал Васильев, — Но и на это есть вариант…

— И какой же? — усмехнулась осуждающе Светлана, — Выгонишь кого-нибудь, да?

— Ну зачем же выгонять? Этим можно заниматься и втроем. У меня же, кроме… к-х-м-м… него, есть еще и пальцы, и язык.

— У-у-у… — прищурив глаза, уставилась на него Светка, — Да ты вообще… Развратен до предела. Как можно быть таким в двадцать лет?

— В двадцать один…

— Ну, да… Это многое меняет! — фыркнула красотка.

Когда Сергей вернулся с обеда, дежурный сказал ему, что Сергиенко уже спустился в КПЗ.

«М-да? Ну и ладно, пусть побеседует с этими козлами!».

Сам же стажер принялся убираться в кабинете участковых: «Ну, хоть как-то, хоть немножко!».

Когда часа через полтора Васильев, в полнейшем раздражении и расстройстве…

«Нет, ну здесь нужно убираться, когда все на месте, а то выкинешь что-нибудь, и потом окажется, что это жутко важная вещь по какому-нибудь заявлению!».

… стоял и рассматривал пол, на предмет: мыть или ну его… В кабинет буквально ворвался с листками бумаги Сергиенко. На его светящейся физиономии было аршинными буквами написано: «Есть!».

— Серега! — начал было Пашка, но Васильев, прервав коллегу движением руки, сказал:

— Пошли во двор, покурим!

Во дворе, за малым не подпрыгивая от возбуждения, Сергиенко поведал, что сначала Тимурка, а за ним и Эдик буквально сами навязали ему некое соглашение, о том, что, дескать, «шалости» с девками — забываем, а взамен…

— Восьмого марта у нас в кабаке народа было — не протолкнуться. И компаниями люди, и парами, в общем — по-всякому. Ну, один телепень и поднабрался. В плане любви ему не повезло, вот он, обидевшись, и отправился домой. Но буквально в двухстах метрах от ресторана его остановили, ткнули ножом вбок и раздели. Сняли шапку кроличью, полушубок и сапоги полетные.

«М-да… Самая одежда и обувь для ресторана. Ну, что поделаешь, сейчас народ и живет куда проще, и считает, что так — вполне сойдет!».

— Представь, этот мудозвон даже не запомнил, сколько было нападавших: двое или трое. В общем, в зюзю он был. Он вообще бы замерз на хрен, но люди из ресторана шли, нашли его, и скорую с ментовкой вызвали. Так вот, с женского дня этот разбой в «висяках» у нас и болтается.

— Значит — они?

— Они. Весь расклад дали: кто, что, как и даже кому шмотки скинули.

— Ну да, разбой-то со сто восьмой куда лучше, чем сто семнадцатая, часть «три». Солиднее, перед пацанами не стыдно, — кивнул Васильев.

Сергиенко, прищурившись, посмотрел на Сергея и напомнил:

— Серега! Ну, мы же договорились, да? «Насилку» не вспоминаем.

— Не вспоминаем, — согласился стажер.

Похоже, поняв, что Сергею такое не по душе, Пашка приобнял его за плечи и забормотал:

— Да ты сам рассуди… Девчонке этой, Ольге Шмаковой, самой все это ворошить… А если еще вспомнить, кто у нее папа? Даже не так — какой у нее папа! Она же сама виноватой останется, Серега. Ты человек у нас новый, не знаешь еще… А Шмаков — мудак редкостный и сволочь первостатейная. Он не только на работе людям нервы гробит, он и дома такой же. У него, кроме Ольги… Она-то последыш, получается. У него еще двое сыновей. Про старшего ничего не скажу, не знаю, но только и старший, как только оперился — из дома родного чухнул, впереди собственного визга. А со вторым сыном — тоже Сергеем — я в параллельном классе учился. Отличник был, шахматист сильнейший, только неврастеник — ох ты ж, боже мой! Поговаривали, что Шмаков его лупил до десятого класса. Не удивлюсь, что он Ольгу до сих пор лупит!

— М-да… Вот тебе и замполит… — пробормотал Васильев.

— А я — о чем? — кивнул Пашка, — Здесь все в отделе спят и видят, когда же он на пенсию уйдет!

— Ладно, я все понял. Не будем девке портить жизнь еще больше. Куда уж тут больше-то? Ладно… Что там еще? Ты говоришь, они втроем были?

— Вот! — ткнул кулаком в плечо Сергея Сергиенко, — Вот оно! С ними был некий «Гундос».

— Ну и кличка, прости господи…

— А он и впрямь — гундос, гундосый, то есть. Ему лет в четырнадцать в драке нос сломали, и переносицу чуть не в башку вбили, так что — красавец получился писанный. И гундосит, при разговоре.

— Взрослый? Или «недоносок»?

— Восемнадцать в прошлом году исполнилось, — кивнул Пашка, — Тоже сволочь — клейма ставить негде! «Условник». Наш суд — это такой, мля… Суд. Как Вицин там говорил? «Наш суд — самый гуманный суд в мире!». Вот все так и есть. Кражи из ларьков, торговых павильонов, из частных гаражей — сколько их у «Гундоса» за плечами — нужно Таньку Молчанову спрашивать. Знаешь, как они с Зойкой рады были, когда «Гундосу» восемнадцать исполнилось и его с учета снять вышло? Что ты! Их всем отделом поздравляли с таким знаменательным событием. Так вот…

— Х-м-м… За тем «Гундосом» есть еще что-то, так?

Сергиенко замолчал, покусал губу:

— С тобой неинтересно. Или знал откуда-то?

— Да ну, скажешь тоже… Предположил просто.

— Ага… Ишь, ты! Интуиция называется. Так вот… Тимурка не под запись рассказал, что «Гундос» по зиме в Красном Яру вместе с «Бодрым» и «Ревизором» магазин ОРСа ломанули. Тоже, кстати, «висяк».

— Так… Ну-ка, в двух словах: кто такой «Бодрый» и кто такой «Ревизор»?

— «Бодрый» — это Гена Бодренков, знаменитый человек в узких кругах. Шесть ходок, между прочим, и все — из магазинов, складов и прочих мест хранения. У частников — принципиально не берет. Никогда не хулиганил, за нож схватиться — боже упаси!

— Принципиальный, значит…

— Еще какой! — с восторгом продолжал рассказывать Пашка, — Но, надо отдать должное, достоин уважения. Руки у него… Вот говорят — «золотые руки», так это — про «Бодрого». Его еще «Слесарем» погоняют.

— А «Ревизор»? — вообще-то, в памяти Васильева-старшего что-то такое было, но — не очень отчетливо.

— Х-м-м… Это вообще знаменитость. Валера Нечаев. Сама кличка чего стоит! Тоже — склады, магазины, базы. И работает не только здесь у нас, но как бы не по всей Западной Сибири. В Кировске бывает нечасто, у него здесь еще мать жива и сестра старшая. Помогает им, что характерно. Не вещами — он же понимает, что изымут все при очередном «залете», а деньгами. Не сказать, чтобы много, но — помогает.

— Ни хрена ж себе, какое мы с тобой кубло разворошили! — почесал затылок Сергей.

— Вот то-то же! Там за «Гундосом» еще кое-что по мелочам: ларьки, киоски «Союзпечати».

— «Союзпечать»-то ему зачем? — удивился Васильев.

— Ну, не скажи… В тех киосках часто сувениры разные продают и прочее, малолеткам интересное. Вот «Гундос» и лазил туда с некоторыми, из подрастающего поколения.

— М-да… Паш… А ведь мы с тобой такое не осилим. Я имею в виду наработку материала… Следаков подключать придется.

— В корень зришь, друг мой! — вновь хлопнул Васильева по плечу Пашка, — Сейчас еще и опера подтянулся — вот увидишь! Где запахло возможностью «палку» срубить — там обязательно вскорости опер появится: закон природы такой.

«Помяни черта, как говорится…».

Из-за угла гаража во двор вышел этот самый… Закон природы. Руслан Калмаков. Инспектор уголовного розыска, дежурящий сегодня.

«И ведь с самого утреннего развода его не видел. И только… Вот он, уже здесь!».

Руслан был интересной личностью: несмотря на фамилию, татарином он не был. Он был башкир. Родом из Башкирии, после окончания Омской вышки по распределению приехал в Кировск, и вот уже лет семь трудился здесь на ниве раскрытия всякого-разного. Был Руслан внешности негероической: невысок, округл во всех направлениях, круглолиц и откровенно рыжеват. Забавного в его внешний облик добавляли усы: нет, не «подковой», как сейчас было модным, и не тонкие усики гангстера США тридцатых годов, а вроде бы обычные усы, но были они подстрижены так, что жесткая щетина топорщилась и торчала в разные стороны.

«На кота похож, наглого упитанного рыжего кота. М-да… А что округлый такой, мягкий на вид, так это тоже — обманчиво. Округл — это если не знать, что у Руслана за плечами ВДВ и он КМС по вольной борьбе. Ему в лапы лучше не попадать — задавит!».

Еще примечательным было то, что с дикцией у Руслана было не все благополучно: пока говорит медленно — понять можно, но стоит только оперу разволноваться или, наоборот — развеселиться… Понять его могли только коллеги, с кем он работал уже не первый год. А уж по пьянке… Вот-вот, именно — как будто горячей каши в рот набрал и булькает что-то непонятное.

— Привет, уфч-састкофые, — пришепетывая, пробормотал Руслан, покачался с носка на пятку, засунув руки в карманы, — Этсш-сшамое… А чсшего фы «Богдасшу» с Тсимуркой сшакрыли?

— Барагозили вчера на танцах, вот и закрыли, — пожал плечами Сергиенко.

— Ага… Ну и прафильна, — согласился опер, — А это… ч-с-шего пофштовой меня к ним не пуфшкает? И фыфодить не дает?

— Нам с ними чуток поработать надо, вопросики имеются. Вот поработаем, тогда — пожалуйста, хоть выводи их, хоть в десна целуй, хоть в задницу… Это самое.

— Угу… — кивнул Руслан, — Фто-то ширьесзнае или так — пуфштяки?

— Руслан! Ну, сказали же тебе — пару часов побеседуем с ними, а там — хоть что с ними делай, — пытался соскользнуть с темы Пашка.

Бурча что-то себе под нос, Калмаков удалился в задумчивости.

— Блин! Надо следака поднимать: допрашивать, задерживать… А то налетят сейчас эти вороны-опера, ототрут нас от вкусного, — почесал затылок Сергиенко, — Блин! А я не помню, кто тогда вел дело по разбою, кто его приостанавливал. Вот же ж… Ладно! Чего стоять-то, буду звонить Коровину, пусть говорит, кого поднимать.

«Ага, тезка мой — Сергей Николаевич Коровин, начальник следственного отделения, улыбчивый, внешне доброжелательный типус. Но такой хитрый, шо пиздец!».

По вопросам противостояния участковых и оперов уголовного розыска в деле рубки «галок» по раскрытию преступлений, можно написать отдельную сагу. В целом, «околоточные» всегда раскрывали преступлений ничуть не меньше оперов, но… Мало его раскрыть, нужно еще и зафиксировать раскрытие на себя. И как показывает практика, за каждым раскрытым преступлением тянется куда больший шлейф дополнительных эпизодов, вот как в этот раз: копнули фактически случайно, а там как посыпалось, как посыпалось! И именно опера обеспечивают оперативное сопровождение по многоэпизодным делам, а, значит, и статистику раскрытых «розыск» пишет на себя. А участковые? А у участковых уже другой работы навалилось — не продохнуть, где уж им отслеживать то, что было выявлено месяц назад. Вроде бы начальник отделения должен биться за показатели, но попробуй-ка переспорить — переорать начальника уголовного розыска, когда и «зам по опер» чаще всего встает на сторону своих любимчиков-оперов.

«В общем, в большой семье… к-х-м-м… ничем не щелкай! Будем поступать по принципу: „С паршивой овцы хоть шерсти клок!“. Засветимся „личным раскрытием“ этого разбоя с тяжкими телесными, по остальному же — пусть пишут нам „участие“. Уж этим-то, думаю, нас не обделят!».

Не успели привезти в отдел Татьяну Рожнову, следователя, который вел это дело, как в кабинете участковых нарисовался — хрен сотрешь — начальник розыска, Гордеев Алексей Леонидович. Был этот «сыскарь» примечательной личностью: опер — каких поискать, умный, вдумчивый, мимо себя ничего не пропустит. Его знали все незаконопослушные элементы города, начиная от совсем юных, только встающих на воровской ход балбесов, до матерых, отошедших от дел «сидельцев». Внешность? Внешность тоже была примечательная: он больше напоминал своих оппонентов — высокий, худощавый и жилистый, русоволосый, коротко стриженный — как будто недавно «от хозяина». Глаза голубые, внимательные, глядящие на мир с прищуром. И руки, вечно крутящие что-нибудь: связку ключей, коробок спичек, ручку или карандаш. Так и представлялось: дай ему «финарь» и начнет крутить — вертеть в руках с перебросами и перехватами, а потом заиграет, тыкая между пальцами в стол — все быстрее и быстрее. Вроде бы нервный, но лицо его было чаще всего спокойным, даже чуть отстраненным, с легкой улыбкой.

«Партаков на руках ему не хватает для полной картины, а так бы: вор авторитетный, хожалый до „хозяина“!».

Следом за начальником розыска, в кабинет просочился и Калмаков. Просочился, постоял у стеночки «сиротой казанским», а потом — глядь, а он уже на стуле развалился, как у себя дома.

«Вот такие они, опера: их в дверь выпроваживаешь, а они в окно лезут; им палец в рот, а они норовят всю руку отхватить. Наглецы как на подбор. Хотя работа у них такая… И деформация профессиональная настолько глубока, что даже на пенсию „сыскарь“ выйдет — все одно будет присматриваться, приглядываться, прислушиваться — информацию накапливать. Зачем? Да хрен его знает — привычка!».

У самого Васильева опыт работы в розыске был небольшой: меньше трех лет пробегал «на земле» в Тюмени, после своего глупого перевода — в той, прошлой жизни. И одно понял: «нам такой хоккей не нужен!». Сложное отношение было у Сергея к оперативной работе, да и к людям, эту работу исполняющим. В двух словах и не объяснить, но… Работа опера пропитана фальшью чуть менее чем полностью. В отличие от других служб, «сыскари» все свое время проводят в контакте с жуликами всех мастей, а это, знаете ли, накладывает… Уяснил Васильев за прошлую жизнь, что даже обыденно, может, даже — по-приятельски, общаясь с операми, нужно не забывать, что они опера. Фильтровать «базар» нужно. Ты ему расскажешь, как на рыбалку съездил, а он в памяти отложит: куда, с кем, что пили, что поймали — а вдруг пригодится? Ты ему — как весело провели время с красивыми девками, а у него «диктофон» в башке пишет: кто был, с кем был, кто и с кем, а может, даже — как «кувыркался», что пили, да за чей счет. И где сия информация может быть применима, да каким боком вылезет — поди узнай! Так что… Нет, общаться-то все одно придется, но — думай, что говоришь!

У хорошего опера «на связи» всегда несколько «агентов». А агенты эти — кто? Да те же воры, бандиты и прочий «деклассированный» элемент. И чем этот вор успешнее в своем ремесле, чем большим авторитетом пользуется у своих дружков — тем ценней он как агент: знает больше.

«А ты с ним беседы задушевные ведешь, даже — возможно — водку пьешь, „за жизнь“ разговоры разговариваешь. Его по-хорошему, в тюрьму надо засунуть, но… Шалишь! А кто тебе тогда „расклады“ даст? И даже „отмазывать“ приходится, выводить из-под удара Фемиды, чтобы и дальше „контакт“ работал. Там такие комбинации крутить приходиться — киношный Штирлиц отдыхает! И информацию добыть, и агента перед жуликами не засветить, и от закона „отмазать“. Не, ну его нах, работу такую. И мозгу приходится постоянно напрягать, да и… Противно! Вот честное слово — противно. А значит, я к оперской работе не гож. Да и пусть! Как говорится, „дахусим“!».

— Ну что, участковые, делиться будем, что накопали? — с улыбочкой спросил главный опер района.

— Ишь ты! — фыркнул Сергиенко, — Делиться? А нам чего с этого обломиться? Вот смотри, Серега, до чего же люди до чужого добра жадные: мы, значит, каблуки на башмаках снашиваем-стаптываем, бегаем — язык на плечо, запыхались, по́том изошли, а они такие — делиться. Леш… А чего это мы должны делиться?

Пашка, конечно, выкаблучивался, цену набивал: делиться придется, здесь уж никуда не денешься — не осилят к «реализации» весь массив информации участковые. А ведь там, как в той жиле, можно еще копаться и копаться.

«Как там было в мультике: „Полетели! Там столько вкусного!“. Но, что верно: даже с помощью следаков, все наизнанку мы не вывернем. Да и когда нам этим заниматься? Пашка сейчас потыкает носом „уголовку“, чтобы запомнили получше, благодаря кому „висяки“ были раскрыты, да и вывалит все!».