Во дворе, покуривая, Васильев спросил у коллеги:

— Как считаешь, за ними что-нибудь есть? Ну, кроме того, что они девок топтали?

Сергиенко пожал плечами:

— Да хрен их знает… Хотя, если подумать, не может не быть — не те люди. А ты что — решил их давить до талого?

— А почему — нет? Если уж взяли на притужальник, надо выдавливать из них все грехи.

— Не знаю, не знаю… Это тебе не пацаны-недоноски, у этих по ходке за плечами. Пусть не матерые, но — тертые уже. Так они тебе все и выложат…

— Ну, это смотря, как спрашивать, — усмехнулся Сергей, — Давай поиграем, а?

— Как это? — не понял Пашка.

— Ну, как обычно: злой мент, добрый мент. Я — злой, ты — добрый. Меня они не знают…

— Сомневаюсь я. Они тоже не первый день живут, эти прихваты знают.

— Это смотря как их психологически подготовить. Хорошо подготовишь — они еще и признаются, что и Казань с Астраханью взяли.

— Только без перебора, помнишь, Серега?

— Да помню я, мне прокурорские проверки тоже в хуй не уперлись. Смотри… Ты сейчас зайдешь, ну и в разговоре скажешь, что, дескать, я отслужил в спецбатальоне, где нас натаскивали зэков по зонам давить, пресс-хаты устраивать. В общем-то, недалеко от истины будет. А потом я зайду, как будто сменю тебя… Так, за пару заходов что-нибудь и выплывет.

— Лады… Только, Серега, помни — без перебора!

«На первый взгляд, тактически грамотней смотрится схема: развести их по разным кабинетам… Или даже так: одного оставить в кабинете, а другого на время посадить в „клетку“ дежурки. Блин! Там Лантарев может „залупится“, типа нехуй его сюда сажать. Но ничего — если на часок, то потерпит. Так вот: развести их и „долбить“ поодиночке. Но Эдик этот, тупиздень, может начать играть в партизана типа „невъебенный жулик“, сугубо „отрицалово“, „черная масть“, а „колоть“ его со всем прилежанием все же не хочется: как правильно сказал Пашка — за грань не переходим. И Тимурка этот тоже упрется: расколись он хоть на что-то, „Богдаша“ сразу поймет, кто слил. Поэтому, что тот, что другой будут упираться до последнего. А вот когда они будут рядом… Х-м-м… Может, что-нибудь и получится!».

Кабинет участковых — его можно сравнить либо с музеем древностей, где экспонатами будут служить многочисленные нужные и ненужные вещи; или с развалами старого барахольщика, который тянет в свою нору все, на что взгляд упадет. Участковые музейщиками, конечно, не были, не были они и «плюшкиными», но волей-неволей, а задерживалось в этом тесноватом и темноватом помещении разное: изъятый самогонный аппарат, почему-то до сих пор не уничтоженный. Дожидался этот аппарат либо перемещения на свалку, либо передачи нужным людям, тем, которые… Впрочем, об этом не будем!

Изъятые в разных «малинах», «блатхатах», «хазах» и «хавирах» вещи — как будто краденные, но по какой-то причине не обретшие пока старых хозяев: то ли хозяин не был определен точно, то ли не пришел за своим по какой-то причине. В столах, в сейфах, а также — под столами и на сейфах лежало разное. Лежало оно порой долго: уже и выкинуть пора, но вдруг кто-то потребует своего? Это не вещдоки по уголовным делам, это хлам, мусор фактически, но тем не менее, возможно, когда-то и понадобится.

«М-да… А ведь порядок-то здесь навести нужно. Давно такая необходимость назрела!».

— В «слоника» играть будешь? — Сергиенко достал из стола старый, но еще почти целый противогаз, — Или в карандаши поиграешься?

Пашка встряхнул половинку круглого стоячего пенала, в котором брякали несколько простых карандашей.

— Имей в виду: ручки мои не брать! Их у меня и так не богато, а еще и Степка, паразит, постоянно клянчит или ворует — своих-то у него сроду не было.

По уговору, и Васильев, и Сергиенко никак не показывали своего интереса к задержанным паскудам. А вот те — наоборот — очень внимательно наблюдали за «ментами погаными», в общем-то, понимая, о чем ведет речь Пашка.

«Слоник» — это такой метод оказания давления на человека: надеваешь на связанного противогазную маску без «банки» фильтрующего элемента и, задавая человеку вопросы, стимулируешь его на ответы, периодически закрывая рукой отверстие шланга. Еще можно, для пущего эффекта, ватку с нашатырем в трубку сунуть: мозги хорошо прочищает. И испытуемому, и испытателю понятно, что до смерти никто доводить не будет, но испытывая острую нехватку естественной дыхательной смеси, «клиент» через какое-то время сдается. И овцы целы, и волки сыты. Лишь пастуху — кирдык! То есть, свободе «Анджелы Дэвис» кирдык. Психология, однако!

«Карандаши». Карандаши, вставленные меж пальцев испытуемого, являются здесь явно инородным предметом, лишним попросту. Но дружеское рукопожатие разной степени силы, добавляет массу эмоций в общении.

Испокон веку народная молва гласит, что в органах правопорядка всегда работают лишь фашисты и садисты — и это независимо от исторического периода. К тому же некоторые несознательные и безответственные средства массовой информации периодически подливают маслица в тлеющий костерок этой темы. Нет, нельзя совсем исключить того, что в стройных рядах «солдат правопорядка» не окажется вдруг какой-нибудь извращенец-психопат, испытывающий наслаждение от мук ближнего своего. Бывает, но крайне редко. Таких, при выявлении, нужно испомещать в те же места, куда планировалось поместить испытуемого, а еще лучше — как в недобрые старые времена — увезти его на ознакомительную экскурсию на тот же полигон, куда он пачками отправлял своих подопечных.

«Была все же какая-то справедливость, когда в расстрельные подвалы уводили вчерашних следователей: какой мерой меряешь, такой и тебе отмеряно будет!».

Но чаще всего, просто-напросто это рукожопые и тупые исполнители-испытатели портят весь процесс добычи доказательств. Именно по своей рукожопости и тупости — они не наслаждаются, глядя на мучения задержанного, они просто — дебилы! Их тоже нужно помещать в места не столь отдаленные: а на хрена такие «тупари» нужны в органах?

Другое дело, если допрос «третьей степени» производится сугубо из практических соображений, не корысти ради, и не ради извращенных вкусов следователя. Бесстрастные действия, а порой — одна лишь демонстративная подготовка к таковым уже столь благотворно влияет на сговорчивость жулика, что тот начинает петь соловьем. Что и требовалось доказать!

Согласно же классику отечественной юриспруденции, чистосердечное признание суть царица доказательств. Это как вишенка на торте: ее может и не быть вовсе, но лучше, когда она таки есть! Все остальное: прямые и косвенные доказательства лишь каркас этой пирамиды, где на самом верху сияет его Величество Чистосердечное признание. Это как точка в процессе. Разве хорошо, когда предложение незавершенное, неоконченное? Какое, на хрен, многоточие? Может, кому и нравится такое, но — право слово — извращение какое-то! Точка должна быть. Дикси.

Еще одна извечная «страшилка»: хватают на улице буквально первого встречного и ну его месить, почки отбивать. Угу, первого встречного: ребенка, женщину, старика. Или еще представить: рыскают в поисках жертвы «кровавые упыри», желающие обвинить невиновного, жаждут уволочь кого-нибудь в свои сырые казематы. Но упыри — они же — что? Они тупые, кровожадные и ленивые — далеко от «подвалов лубянки» им отходить откровенно «в лом», потому рыскают неподалеку от своей «богадельни». А неподалеку от «гнезда кровавой гэбни» что, как правило, расположено? Административные здания: райком партии, например. И вот картина: выходит на крыльцо райкома… Пусть будет: инструктор этого же заведения. И тут его — хвать! Он же — первый попавшийся, не так ли? И ну его пытать, ногти рвать, зубы напильником точить. Достоверно? А как же⁈ С точки зрения перестроечного «Огонька» все примерно так и было.

Нет, ребята, скорее, будет по-другому: возьмут за «зябры» как раз-таки не первого встречного, а «чертилу», который уже замаран в чем-то подобном. Возьмут его под белы рученьки, оглядят со всех сторон, и если железного алиби нет, то… Если алиби нет, то косвенные доказательства вины непременно отыщутся, на то они и есть косвенные доказательства: сами, как грибы, из-под земли вылезут. Вот тогда-то… М-да… Бывает всякое. К примеру, именно так произошло с тем «ранее судимым», которому «лоб зеленкой» намазали вместо Чикатило. Этот «невиновник», между прочим, был судим за аналогичные «шалости», и алиби у него не оказалось. Слова сожительницы, что «рауфик нифчом невиновник»? Я вас умоляю — кто будет слушать слова сожительницы или жены? Она априори лицо заинтересованное.

Так вот… Есть «ранее судимый» за аналогичное, а есть впервые попавший в поле зрение органов Андрюша, и характеристики у Андрея — на «ять», и биография чиста. Итог: Кравченко — к стенке, Андрюшу на свободу, продолжать свою деятельность.

Вот такие вот пирожки… «с котятами».

И не надо говорить, что пытки присущи только «савецкай» кровожадной машине. Сие пиздеж чистой воды: пытают везде — в лагере Гуантанамо; в «свободной и демократической» Франции; у «бундесов» тоже пытают, стоит только предметно почитать про Фракцию Красной Армии. Итальянцы пытали своих мафиози… Правда, и мафиози тоже не церемонились с оппонентами. У «мелкобриттов» богатейший опыт в этом деле. В общем, везде, где есть люди — эти методы цветут и пахнут.

«Стоит признать, что скорее — воняют, но тут уж дело вкуса: кто-то тот же дуриан почитает за лакомство, а кто-то блюет от его запаха!».

А что же публика, как она относится к таковым выкрутасам правоохранительной системы? Тоже вопрос непростой. Нет, как только какой-нибудь вопиющий факт выльется со страниц прессы, то, конечно, вой до небес. А с другой стороны? Вот если это вашего ребенка изнасилует и убьет после длительных мучений какой-нибудь очередной «щикатало»? Ась? Другой разговор, да? А представить это ярко, выпукло до такого трагического случая: что ощущают жертвы, а потом и их родные — фантазии не хватает или атрофировано чувство сопереживания? Ну, так если корка на душе, то какого хрена соваться в судии розыскникам и прочим ментам? Они-то это видят куда чаще, чем средний обыватель, и у них «нерьвы» есть, и есть дети, и другие родные и близкие, так что примерить такое на себя — труда не составляет.

Все это пролетело, промелькнуло у Васильева в голове, стоило лишь двери кабинета закрыться за Сергиенко.

«Ну, вы пообщайтесь пока. А у меня еще дела есть!», сказал Пашка и умелся чесать языком в дежурку!'.

Все время «раздумий тяжких» Серега делал вид неторопливой, но сосредоточенной деятельности: пощелкивал застежкой старенького портфеля у себя в столе, открыл сейф и что-то поискал там, еще что-то делал. Только не обращал внимания на задержанных, даже головы в их сторону не повернул. Наконец, сел, выдохнул и уставился на «любителей сексуальных забав». Те поначалу были явно насторожены, но по истечении времени, понемногу расслаблялись: слова Сергиенко о «кровожадном поедателе» живьем несчастных зэков пока ничем не подтверждались.

«Качели это называется. Психологические качели!».

Тимурка продолжал зыркать недоверчиво, а вот Эдуард с чего-то воспрянул.

«Х-м-м… Это я сразу угадал, что „Богдаша“ умом-то послабее своего напарника!».

Эдик переглянулся с «подельником» и пока «несмело» начал:

— Ну и чё ты уставился? Ты отпускать нас будешь?

Васильев молчал, думая о своем:

«А ведь этот Эдик — он почти созрел до более серьезных „дел“. То есть, первая его ходка за „износ“ его ничему не научила. Вот еще одна „басня“ про жизнь и быт зэков на зоне: всех-всех насильников сразу же „опускают“. Опять пиздеж! На „малолетке“, где чалился „Богдаша“, как бы не четверть „шманков“ сидит именно за „насилку“. Четверть, а то, как бы и не треть. И что — всех насилуют? Ага… Херня опять же. Как себя поведешь, как себя поставишь. Так это любой статьи касается. А Эдика надо „тормозить“, а то такие вот безрезультатные задержания только уверяют его в безнаказанности. Здесь, как мне к-а-а-ц-ц-а, до серьезного преступления — рукой подать. Мне так к-а-а-ц-ц-а… Куражиться над девками он не перестанет: натура не та, но в зону он все-таки не хочет. То есть, что? Будет валить потерпевших наглухо. Да или нет? Ну, здесь эксперименты дорого обходятся. Девчонок жалко. Потому закрывать его надо. Я так думаю. А вот за что закрывать — вопрос!».

«Богдаша» тем временем осмелел больше:

— Я спросил: хули ты уставился? Развязывай давай…

— Вы на хрена к Ольге Шмаковой цепляетесь? — сделал ход в «поддавках» Сергей.

— Гы-гы… — ожидаемо ощерился Эдик, — А ты чё — запал на нее, да? Ну ты и дурень. Она же и в рот, и в зад…

— Врешь! — насупился Васильев.

— Это я-то вру⁈ Тимурка, скажи ему… Да мы уже ее… Вдвоем! Тимурка вон — в задницу ее сначала, а я — в рот. Потом поменялись. Вот мы и хотели вчера продолжить знакомство. Не знали же, что Оленька таким ухажером обзавелась…

— Пиздишь…

— Да чё ты… Не веришь? Да ее и до нас парни на круг пускали. И никакого износа там не было — сама давала.

Васильев хмыкал, качал головой, всячески показывая, что не верит. «Богдаша» распинался сильнее, не обращая внимания на предостерегающие взгляды подельщика.

«Смотри-ка ты… Как он разговорился. Да уж… Мне бы сдержаться сейчас, не начать его топтать: могу ведь и переборщить!».

Наконец, Эдик не выдержал очередного недоверчивого взгляда и хмыканья молодого мента:

— Да говорю я тебе — все так и было! Я ей пару раз по морде съездил, а Тимурка ножом перед носом помахал, кусок волос срезал…

— И что — вот так сразу раком и встала? — покачал головой «Фома неверующий».

— Ну дык… Еще и подмахивала! Правда, Тимурка ее иногда ножиком по шее щекотал.

— Все! — гаркнул Серега и, протянув кулак ближе к носу «Богдаши», заткнул фонтан красноречия, — Спасибо, Эдик.

Потом снова щелкнул в столе замком старого портфеля, вытащил оттуда же старенький, неизвестно зачем валяющийся здесь микрофон к магнитофону «Комета» со шнуром, уходящем в ящик стола, показал сначала «Богдаше», а потом Тимуру:

— Эдик, на часть третью статьи сто семнадцатой ты себе и корешку уже наговорил. От пяти до пятнадцати, придурок.

С удовольствием сейчас Сергей разглядывал лица задержанных: ошеломленное, еще не до конца сообразившего «Богдаши»; вытаращенные глаза Файзуллина.

— Ой, долбоеб, мля… — наконец прошептал Тимурка, — Я же тебе маячил, моргал… А ты, сука, дебил конченный…

— Цыц, Тимурка! Шутки кончились, сейчас я вас на полном основании «плющить» буду. И знаете, что я вам скажу? Я очень постараюсь — через наших оперов, через «дубаков» в «изоляторе», но посадят вас не в нормальную «хату», в «петушиный куток». А потом… Потом у вас будут прекрасные семь-восемь лет, и вы на себе испытаете, что такое — когда одновременно и спереди, и сзади. Вы даже привыкнете к такому, вам после «звонка» и бабы будут не нужны, друг друга пялить будете.

Попытавшегося что-то заорать Эдика, Серега заткнул просто и незамысловато: кулаком под дых. Пока насильник разевал рот в тщетной попытке вздохнуть — засунул туда тряпку:

— Вот так-то… Когда тихо — оно лучше! Тимурка, а хочешь спрыгнуть с паровоза, соскочить со сто семнадцатой, а?

Файзуллин недоверчиво уставился на Сергея:

— Смотри, что у меня еще есть… — Васильев вытащил из сейфа старенький, неисправный фотоаппарат Сашки Сысоева, — Давай договоримся: ты сейчас Эдика «опустишь», а я тебе обещаю, что от «насилки» «отмажу».

— К-к-а-к это? — просипел Тимур.

— Как, как… В жопу его сейчас отдерешь, я это дело сфотографирую и все — был Эдик, стала — Машка. Фотки в камеру изолятора передадим. Ну, что — согласен?

— Не… — помотал головой татарин.

— Не хочешь? Вот ты дурак, мля… За паровоз решил сходить? Нож-то, по словам Эдика, у тебя был, тебе и влепят по полной. Ну же, решайся. Выебешь его и все — гуляй рванина.

— М-м-м-м… — промычал непонятное «Богдаша», задергался на стуле.

— Ты мне тут мебель не ломай, без пяти минут Машка, — прикрикнул Сергей, — Тимур! Точно отказываешься? Ну, смотри сам… Тогда я сам вас «опущу», пидоры вы гнойные. Нет, ебать я вас не буду, мне стремно. Вот, смотри, что у меня еще есть…

Сергей вытащил из-под стола круглую ножку от сломанного ранее стула…

«Говорю же — надо порядок наводить, вынести весь хлам!».

— Сейчас я по очереди вставляю ее вам в задницу и фотографирую. Фотки — сам понимаешь — в камеру. Да и на свободе тоже кину, кому надо.

— Это… Это беспредел, ментяра… — простонал Файзуллин.

— Разве? — удивился Васильев, — А девок под ножом драть — не беспредел? Я же заморочусь над этим, но найду еще пару девчонок, которых вы вот так же… И будет это уже серия. И не восемь лет, а ближе к «пятнахе». Вы же живыми оттуда не выйдете, вас же до смерти заебут.

Тимурку трясло, пот обильно тек по его морде. Эдик… Тот, похоже, был готов вдариться в обморок. Момент несколько разрядило возвращение в кабинет Сергиенко. Окинув взглядом «подопытных», Пашка взглянул на Васильева, чуть приподняв удивленно брось, однако жизнерадостным голосом поинтересовался:

— Ну как у вас тут дела?

— Как дела, как дела… Ребятишки сейчас осознают, в какую жопу они попали. А дело-то и впрямь жопы и касается — именно их жопы, да Тимурка?

Подойдя к Файзуллину, Сергей коротко ткнул жулика под дых, и пока тот зевал подобно снулой рыбе, проделал тот же трюк, что чуть ранее с Эдиком: сунул в пасть грязную тряпку. Потом, чуть наклонив голову, осмотрел парочку подонков, кивнул удовлетворенно, повернулся к Пашке:

— Вот ты, Паша, говорил: «слоник» там, карандаши… Дело это знакомое, но несколько устаревшее. Я же привык работать больше по науке. Смотри, в теле человека имеется масса точек, которые называют болевыми. Это те области, где нервные окончания подходят наиболее близко к кожному покрову. Кое-где они образуют целые пучки нервных окончаний, и зная их месторасположение, можно очень эффективно воздействовать на подопытного. Вот смотри…

Сергей наклонился над Тимуром и ткнул того под нижнюю губу. Пальцем ткнул, а пальцы его после занятий со взводным были крепкие. Да еще и добавил импульс своей «силы». Результат не замедлил себя проявить: Файзуллин задергался, замычал утробно.

— Во! Вишь, как! — поднял гордо палец Серега, подмигнув при этом Пашке.

Сергиенко как будто заинтересованно подошел ближе:

— Ну-ка, еще…

Васильев повернулся к «Богдаше»:

— Вот здесь, где сходятся пучки мышц на плече… Хотя какие у него тут мышцы? Так вот… Здесь кости проходят близко к поверхности, и если сделать вот так…

Серега коротко ткнул костяшкой согнутого среднего пальца в указанное место: теперь уже замычал Эдик.

— Вишь, как… А ты — «слоник», «слоник». Наука, Паша, делает чудеса!

— Интересно… — протянул Пашка, а сам кивнул Васильеву на дверь

В коридоре Сергиенко шепнул Сергею:

— Закрывать их надо. В «трюм». Если выпустим — либо сразу в прокуратуру побегут, либо «на лыжи» встанут.

Васильев почесал затылок:

— «Закрывать»? Это что же — по сто двадцать второй, что ли? Х-м-м… Так дело не возбуждено же. Да и «насилка» — прокурорская статья, а для прокурора здесь никаких доказательств, кроме их же слов. Пойдут «взад пятки́» и нету дела. Не, не закроют их…

— Да о чем ты… — досадливо фыркнул Пашка, — По «мелкому» закрывать. По «мелкому хулиганству», то есть. Я уже в дежурке посмотрел: сегодня Николай Палыч от судей дежурит, а Кудрин ездить в отдел по выходным не любит — позвоним ему, так, мол, и так, есть протокол, есть объяснения свидетелей. Мелкое хулиганство на танцах вчера: были пьяные, матерились в общественном месте, оскорбительно приставали к гражданам. Они же ранее судимые, а таким Палыч слету по «пятнахе» отстегивает. Материал завтра с утра — в суд, постановление подготовить — дело пяти минут. И пусть сучата в КПЗ посидят, о жизни подумают.

— Годится! — кивнул Сергей, — Сейчас я объяснения левой пяткой накидаю. От кого? От Шмаковой?

— Упаси бог! — замотал головой Пашка, — Ни Шмакову, ни Аську не приплетай. На хрен нам заморочки с замполитом. Да из башки возьми данные, кто там проверять будет?

— Угу, понял. Паш… Тут, знаешь, какая ситуация интересная выходит…

И Серега рассказал коллеге о результатах своей «беседы».

— То есть, им сейчас хоть что-то про себя выдать, чтобы по «износу» не пойти. Какую-нибудь статью хорошую, «пацанскую». Так что, тебе с ними разговаривать, Паша. Начни с Тимурки, он вроде бы чуток поумнее Эдика будет. И побыстрее, пока они «теплые».

— Добро! — согласился Сергиенко, — Только сначала нужно их в «подвал» определить.

Как и говорил Пашка, по звонку на домашний телефон судьи, было выписано пять суток административного ареста обоим мудакам.

— Я уж больше просить не стал, вдруг что-то заподозрит, — объяснил товарищ, — Нет, так-то Палыч навстречу всегда идет — он сам когда-то ментом работал, понимает наши заморочки. Опера, бывает, звонят ему и просят всю «пятнашку» целиком, и ничего — вполне оформляет. Но тут, думаю, пусть будет, как будто на самом деле «мелкое» было. Ситуация-то банальная до изжоги — пьяная дурь на танцах.

— Да нам больше и не надо! — согласился Васильев и, вдобавок к материалу по «мелкому хулиганству», накатал рапорт на начальника — для КПЗ: «содержать административно-арестованных без вывода».

Так делали, когда «арестант» был склонен к побегу, или же — для внутрикамерной разработки уголовным розыском. Или просто — в качестве наказания за длинный язык и буйство по хмелю. «Без вывода и без передач», и сидит «бедолага» все пятнадцать суток в темной камере, и питается только тем, что приносят конвоиры из закрепленной столовки. Раз в сутки — горячее, а утром и вечером: кружка якобы чая и кусок хлеба. С голоду не помрешь, конечно, но приятнее все же «чифанить» домашнее, то, что приносят сердобольные родственники.

«Да уж… Здесь и сравнивать нечего!».