Сотрудники милиции, дежуря на танцах в горсаду служебный и личный транспорт предпочитали оставлять возле райотдела.

— Чревато это, мотоциклы возле горсада оставлять, — объяснял Васильеву Юра Ложников, — Угнать — не угонят, на это уж наглости не хватит, но напакостить — точно напакостят. То колеса спустят, то какой-нибудь гадостью вымажут. У нас как-то «трезвяковский» ГАЗик разули, представь? Ну, там, конечно, Сережа «Гололобый» в косяках… Проспал, скотина! Пока народ с «фулюганами» в саду разбирался… Чёта драка тогда была изрядная. Так вот, пока разгоняли драчунов, пока «винтили» самых буйных, подтаскиваем их к машине, а там — картина: ГАЗик на чурках стоит, а колеса в сторонке в стопку сложены. «Гололобый» с похмелья был, на ужине «подлечился» немного, его и сморило в машине, вот и не услышал, как эта шпана орудовала.

— А «Гололобый», это у нас — кто? — переспросил Сергей.

— Да Сережа Емельянов, водитель одной из смен вытрезвителя. Узнаешь еще… «Гололобый» он потому, что залысины у него… Плавно переходящие в саму лысину на затылке. Балбес преизряднейший!

Васильев все это время крутился больше среди участковых и в дежурной части, и других сотрудников почти не знал. Даже не со всеми операми еще познакомился. Про следаков и говорить нечего: те, как элита РОВД, нечасто осчастливливали плебеев своим снисхождением…

«В смысле — без особой причины со второго этажа отдела не спускаются!».

— Как я понял, нас в горсаду будет пятеро, если Мельник с нами останется? — уточнил Сергей у наставника.

— М-да… Если Мельник останется… Нет, так-то он с нами службу «тащит», но — когда серьезная ситуация складывается. Если народу на танцах будет немного, то в райотдел уйдет. Кроме нас, участковых, на танцах дежурят еще «пэпэесники», но что с них взять — двое их всего.

Васильев уже знал, что патрульных в РОВД было то ли восемь, то ли девять человек. Но патрульными они были лишь номинально: большинство их по факту работало водителями в разных подразделениях…

«В той же „дежурке“ или „трезвяке“!».

Или замещали должности сержантов, тех, кто в отпуск уходил или болел.

«Интересно получается: в „дежурке“ по штату дежурные — есть, помощники дежурных — тоже есть, а водителей — йок! То же самое в вытрезвителе. Даже водитель начальника райотдела по штату — милиционер патрульно-постовой службы. Интересно было бы поспрошать деятеля, который составлял эти „штатки“ для сельских РОВД — чем руководствовался, скотина такая? И ведь такое положение будет еще очень долго, как бы не до конца девяностых годов!».

Мельник же устроил Васильеву небольшую выволочку. Не за работу, нет! С работой у Сереги пока было — тьфу-тьфу-тьфу! Выволочку начальник устроил за незнание Васильевым оперативной обстановки на территории района и города. А еще — за то, что молодой не вникает в «краеведение», мать его за ногу! То есть, хреново ориентируется в городе. Участковые вступились за молодого коллегу:

— Петрович! Побойся бога, парень неделю отработал, а ты уж хочешь, чтобы он ориентировался здесь как местный житель, — взывал к разуму начальника Сашка Сысоев.

— А вот адвокатов нам тут не надо! — помахал пальцем перед носом «личного состава» Мельник, — Я не говорю, что он уже должен ориентироваться… Я прилежания к этому в нем не вижу!

Забредший на огонек, то есть, разносящий зарегистрированные за прошедшие сутки материалы по службам, дежурный Коля Воронин решил не отмалчиваться и вмешался:

— Николай Петрович! Ты не прав. С Васильевым вы вообще, как лотерейку выиграли: он же готовый участковый. Поднатаскается, узнает — где у нас что, и еще всех «старичков» за пояс заткнет, вот увидишь!

— За пояс заткнет… Еще один защитник выискался. Все у тебя? — пробурчал недовольный срывом педагогического процесса Мельник, приняв от дежурного небольшую стопку бумаг, — Ну вот и иди к себе в «дежурку».

Сам Сергей понимал: в чем Мельник прав, так это в том, что нужно быстрее вникать в местные реалии. А нюансов, что называется, хватало.

Из двадцати пяти районов Тюменской области…

«Ямало-Ненецкий и Ханты-Мансийский автономные округа сейчас не рассматриваем!».

Кировск занимал особое положение. Не самое особое, но… Был той еще головной болью как у местного начальства, так и у начальства областного. Являясь четвертым по населению городом области — после самой Тюмени, Тобольска и Ишима — Кировск прочно занял позицию весьма криминализированного населенного пункта. Не Тобольск, конечно, где все было просто: «пиздец» и «ах», но тоже, знаете ли, не фунт изюма.

'Тюмень — понятно, столица области, триста пятьдесят тысяч населения. Там априори ясно, что без преступного элемента не обойтись.

Тобольск — крупный транспортный узел с населением тысяч под шестьдесят, а сейчас туда еще «железку» тянут и новый комбинат начали строить. Наплыв «народных масс» разного толка — мама, не горюй! В общем, всем хватает на «похохотать».

Ишим… Он, конечно, чуть не вдвое больше Кировска — транссибирская магистраль, опять же… Но Ишим все-таки поспокойнее.

А Кировск… Недаром криминальный контингент Тобольска уважительно относится к таковому же, но — кировскому. Если попроще сказать: всякой шлоебени в Кировске хватает с избытком. Отчего так? Да, хрен его знает. Исторически так повелось, стал-быть.

Может, бурный рост в двадцатые-тридцатые — с обычного крупного села… С примерно двух тысяч населения — за пару десятков лет — до двадцати с лишним тысяч. Здесь и ссыльные кулаки, просто ссыльные — политические, и частичный вывод геологоразведки из Тюмени и обоснование этого предприятия здесь…

Небольшое предприятие, но до конца восьмидесятых — до того момента, пока геологоразведка вообще, повсеместно, не дала дуба как государственное направление развития страны — стабильно, дважды в год, приносящее взрывной рост преступлений и правонарушений. Причиной тому служило привлечение сезонных работников в качестве рабочих геологических партий. Вербованные, как их еще называли местные жители, кировчане. Бичи эти, как правило, ранее судимые, или же по складу характера абсолютно антисоциальные элементы, приезжая сюда «вербоваться», вели себя часто по-скотски. А уж осенью, когда партии возвращались, получали расчет за весь летний сезон…

Может, и есть в том какая-то сермяжная правда, свой резон: засунуть бы всю эту махновскую банду в трюм небольшой баржи, вывести ее на фарватер Тобола и… Того. Бульк! И тишина. Только волны по воде. Насколько спокойнее было бы кировчанам и кировским ментам, а? А если такое проделывать лет несколько подряд? Это какой эффект дало бы в масштабах страны⁈ Насколько спокойнее стало бы в городах и весях нашей родины?'.

Надо отдать должное: кировчане к вербованным относились вполне адекватно. Адекватно поведению самих бродяг, имеется в виду. Редкий случай, когда местная блатота была солидарна с местными «легавыми»: на хуй вас, чтобы и не воняло здесь вами. Но местные «бродяги» были не прочь и пощипать залетную вольницу, особенно осенью, когда у тех «деньги ляжку жгут».

Опять же, три зоны только в окрестностях города. Каково? И еще спецкомендатура, которая надзирает за исправлением лиц, к таковому наказанию приговоренных. «Химики», как их в народе называют. Плюсом к этому «тортику» идет пусть небольшой, но леспромхоз с деревообрабатывающим комбинатом и маленький речной порт, с искусственным котлованом для зимнего отстоя небольших речных толкачей и буксиров.

«В общем, городок хоть и мал, но довольно специфичен в плане повседневной жизни!».

— Все, выдвигаемся, — скомандовал Мельник и спросил у Сысоева, — Ты с нами?

Сашка, дежурящий в следственно-оперативной группе, потянулся и, пораздумав, согласился:

— Ай, прогуляюсь с вами. Надоело в «дежурке» побасенки слушать. За весь вечер только на двух «семейников» и съездил.

Васильев хмыкнул про себя: это сейчас с вечерними вызовами все не очень напряженно: имеются в виду именно семейные дебоширы, они же — «кухонные бойцы». Просто потому, что в Кировске с телефонизацией дела пока обстоят не очень-то. Местная АТС мала и может обеспечить связью лишь городское начальство, да руководство организаций и предприятий. Даже не во всех мелких учреждениях телефоны имеются. А вот к началу восьмидесятых, когда полностью введут в строй новый почтамт с узлом связи, количество телефонных абонентов вырастет на порядок. Вот тогда-то и начнутся ежевечерние гонки по городу, когда «дежурка» захлебывалась от количества вызовов и приходилось привлекать к этому делу и вневедомственную охрану, и экипаж ГАИ, и прочих, под руку попавшихся. И состав опергруппы вырос вдвое. Точнее, опергрупп формировали два состава: первый, основной и второй, дублирующий. И работы хватало всем.

«М-да… Сейчас-то — что? Пять-семь регистраций преступлений и происшествий в сутки. А помнится мне, когда таковых было до пятидесяти-шестидесяти. За сутки. Это — в „святые девяностые“ и начало нулевых!».

Прогулочным шагом, переговариваясь и перешучиваясь, «околоточные» выдвинулись на борьбу за общественный порядок и спокойный вечер в преддверии рабочей недели.

— «Семейников» обычно немного, пять — семь вызовов за вечер, в зависимости от дня недели. В будни совсем мало, в пятницу и субботу этого добра хватает. И особые случаи — в период аванса и получки. Ну, мы тебе уже о том рассказывали… — наставлял Васильева Юрка.

— Юр… А ты, когда на «Королеву» едешь? — спросил Ложникова Пашка Сергиенко.

— Завтра. Договорились с мужиками в складчину Петлина заправить, — ответил Ложников, — Команда-то районная уехала еще вчера, сегодня открытие должно быть…

— А где она, «Королева», в этом году проходит? — поинтересовался Серега.

— В Ялуторовске…

— Неблизко так-то…

— Угу… — кивнул спортсмен, — Ты вот что… Меня не будет неделю, в пятницу вернусь, к вечеру. Где ключ от моего сейфа, ты знаешь. Материалы, как мы с тобой договорились, доработаешь, ну и отказники напечатаешь. Особо тебя прошу — доделай материал по заявлению этой суки Жуковой. Веришь — нет, я ее уже видеть не могу, боюсь сорвусь и придушу эту сумасшедшую.

Еще одним поводом для удивления участковых стало то, что Васильев, оказывается, бодро печатает на машинке.

«А чего там особого? Раскладка-то та же, что и на клавиатуре будущего. Правда, пришлось приноравливаться: клавиши у машинки — не клавиатура компьютера, здесь силу прилагать приходится. Но — полдня мучений, и уже к вечеру „стрекотал“ на этой „Москве“ как надо быть. Степа опять расстроился — молодой лучше его машинкой владеет. А как хуже его владеть, если он вообще: как будто клопов давит, медленно, сильно, закусив губу от отвращения. Но с Танькой я, конечно, погорячился!».

Молчанова, заглянув в кабинет по какой-то надобности, была очень удивлена и озадачена. Зашла, прошла к Сереге за спину и минут пять, чуть дыша, заглядывала через плечо, сбивая с мысли и путая пальцы. А как еще — если молодая, красивая женщина опирается о твое плечо мягкой, но упругой грудью и дышит почти в самое ухо? И запах приятный, не перегаром и табачищем, а хорошими духами.

— Сережка… А ты где так печатать научился? — негромко так, даже волнительно у Тани получилось.

— К-х-м-м… Я в техникуме научился. Подружка показала, как печатать, потом рефераты печатал и себе, и ей. Даже какие-то деньги зарабатывал, однокурсникам печатая.

— А машинку где брал?

— У секретаря, прямо в кабинете. У нас были хорошие отношения, доверяли мне.

— Вон оно что… — «Блин, она перестанет на меня опираться и так в ухо шептать? Иначе… Блин. Встал…», — Сережка… А напечатай мне пару бумаг, а?

— Тань… Вот только не говори, что ты не умеешь печатать, не поверю, — помотал головой Васильев.

— Умею. Только не люблю. И знаешь почему? — Молчанова вышла из-за спины, села рядом на пододвинутый стул, вытянула перед Сергеем руки, — Потому что у меня — вот! Ноготки.

«Пиздец! Потому что у меня — лапки!».

— После машинки ногти слоится начинают, лак слазит. И пальчики болят! — поджав губки, пожаловалась хитрая женщина.

— К-х-а… К-х-а… — Васильев покрутил головой в ставшем вдруг тесным воротнике.

«Странно. Чего это он тесным стал? Рубашка-то летняя, без рукавов и воротник расстегнут по-уставному — на одну пуговицу!».

— Тань… У меня еще два отказных… Постановления надо напечатать. И штук пять запросов ответов ждут.

— Сереж… Ноготки… — и опять пальчики к лицу Сереги, дескать, посмотри, пожалей и покайся.

— М-да… Таня… Это… Тьфу ты, черт возьми… Ну, ты сама пойми — нечестно так!

А в ответ: хлоп-хлоп-хлоп ресничками и удивленный взгляд:

— А что здесь нечестного?

— Ладно… Эта… А если вот так? Согласен. Но! За поцелуй.

Молчанова отпрянула, прищурилась и:

— Васильев! Ты совсем оборзел: такое мне предлагать⁈

«Х-м-м… А чего такого-то? Я же не анал ей предложил?».

Покусав губку, Танька с фырканьем встала и подалась из кабинета. А попой при этом подергивала особенно амплитудно, как будто обиду тем самым выражая. Через некоторое время они пришли вдвоем: Молчанова и Болотова. Сели рядышком, пододвинув стулья к столу, где работал «нахал», и уставились своими…

«Х-м-м… Глазищами. А у Зойки глаза красивее!».

В глазах Болотовой возмущения не было, но был плохо замаскированный смех. Танька же пыталась изобразить оскорбленную невинность. Молчание затягивалось. Васильев пытался с крайне деловитым видом работать, хотя хотелось расхохотаться: очень уж забавным выглядели гримаски Молчановой, силящейся изобразить возмущение, негодование или же презрительную холодность. Но вот у Болотовой задрожали губы, как будто женщина пытается сдержать улыбку…

«А вот интересно: исходя из памяти Васильева, почему-то всеми считалось, что Болотова — флегма, или даже бревно бесчувственное — по-разному люди выражались. Характер нордический, стойкий, беспощадна к врагам рейха, ага. А здесь я что-то не вижу этого. Да, женщина старается быть сдержанной, контролировать свои эмоции, но не более того. А еще интересно то, что Зойка выглядит… Нет, не внешне, а по характеру поведения, что ли? Выглядит она старше Таньки, хотя это не так: насколько помню по рассказам, Зоя еще училась в десятом классе, когда к ним учителем иностранных языков после института пришла Татьяна Молчанова. Тьфу ты! Молчановой она тогда еще не была, а была… Хохляцкая какая-то фамилия… Стецюк… Стасюк? Потом Зойка поступила в Тобольский педагогический, а Танька, три года отработав в школе, перешла работать в детскую комнату милиции. И Зойку сюда же переманила, когда та, окончив институт, вернулась в Кировск. То есть, разница в их возрасте лет пять. Выходит, Зойке сейчас то ли двадцать четыре, то ли двадцать пять, а Тане, соответственно, двадцать девять — тридцать. Может, поэтому она возмутилась? Типа сопляк двадцатилетний, что предлагает даме бальзаковского возраста. Ну, может быть. Ссориться с ними мне вообще неохота, да и не нужно этого, потому надо как-то сгладить ситуацию!».

Сергей, забавляясь, как будто в задумчивости, остановился, впялился взглядом в угол, кивнул сам себе и «застрекотал» еще быстрее. Болотова удивленно приподняла бровь и переглянулась с Таней.

— Однако… — протянула Зойка, — Даже Нинка-секретарша с такой скоростью печатать не умеет.

Как будто очнувшись, Васильев перевел взгляд на женщин и уставился на голые, загорелые колени Молчановой. Хотя там не только колени были голыми — там еще на две ладони ножки приоткрылись. Танька заерзала, потом попыталась натянуть юбку ниже. Как и было ожидаемо, ничего у нее не вышло. Зоя… Это как зевнуть: зевнул один, — начинают позевать все остальные. Зоя тоже привстала, поправила юбку и аккуратно села.

«Угу… Еще больше обтянув тканью крутые бедра!».

— Сергей… — взяла на себя роль общественного обвинителя Болотова, — Сергей, ты понимаешь, что повел себя крайне бестактно?

Васильев насупился, повинно опустил плечи и кивнул:

— Понимаю… Готов извиниться.

— И как ты вообще додумался… — набрав воздуха, возмущенно начала Танька.

— Само как-то вырвалось. У меня такое бывает, когда язык поперед головы работает.

— Ты… Молодой мальчишка… Мне скоро тридцать лет…

— Правда? — постарался предельно натурально изобразить крайнюю степень удивления Сергей, — А я думал лет двадцать пять…

Молчанова поперхнулась, захлопала ресницами.

— Татьяна Николавна… Ну, правда… Вы красивая женщина, и вот… У меня и правда времени в обрез… А вы… Ножки у вас — прелесть просто. Как-то само вырвалось…

Болотова удивленно покосилась на коллегу, мельком кинула взгляд той на коленки, хмыкнула. По Таньке же было видно, что, с одной стороны — ей приятно, с другой стороны — вроде бы нужно продолжать экзекуцию, ставить наглого сопляка на место. Зоя принялась «разруливать» конфликт дальше:

— Х-м-м… Ну, все-таки за словами следить нужно, ты же сейчас сотрудник милиции…

«Можно подумать — сотрудник милиции не человек!».

— Кроме того, Татьяна Николаевна старше тебя по званию…

— А вот здесь — падажжите! — поднял палец Серега, — Давайте определимся сразу, как говорится: пока на берегу. Татьяна Николаевна — старший лейтенант милиции и старше меня по званию. Вопросов нет. Но! В изначальной ситуации попросила меня о помощи — кто? Офицер старший по званию или моя коллега Татьяна… Х-м-м… Николаевна. Вообще-то, насколько мне помнится, когда нас представляли друг другу… Ты, Таня, так и предложила — Татьяна, без отчества и уж тем более — без звания. Так?

Молчанова, чуть замешкавшись, кивнула:

— Ну да, предложила… Но я же не думала, что ты мне предложишь целоваться.

Как будто с досадой Васильев пробормотал:

— Я что — такой урод, что со мной целоваться противно?

Болотова фыркнула, с улыбкой посмотрела на подругу, потом ответила:

— Да нет, никакой ты не урод. Даже симпатичный парень, но… Есть же какие-то нормы приличий. И разве Таня давала тебе повод…

«Х-м-м… Таня эта ведет себя порой так, что за повод это примет даже абсолютный чурбан!».

— Согласен, есть. Но вот такой вот я — как увижу красивую женщину… Бам-с! И все, голова не соображает.

— Да? — удивились обе женщины и переглянулись, — Но это же плохо. Как же ты работать в милиции будешь?

— Я постараюсь сдерживаться… — пробормотал Сергей, — Да и говорят, что с возрастом мужчина спокойнее относится к женской красоте.

«В общем, конфликт вроде бы разрулили. Но Танечка, конечно, тогда обнаглела — притащила целый ворох всяких документов, на которые нужно было дать ответы. Эту ситуацию нужно все же разрешать, иначе на шею сядут. А Таньке я бы все-таки „вдул“! А еще охотнее — Зойке. Но с Болотовой, похоже, будет сложно. А вот Танька… Сколько у нее в разное время хахалей в отделе было? Много. В смысле — не все-все, но — не один человек, точно. А я чем хуже?».

Центральный городской парк… Здесь его испокон веку называли: «горсад». Была еще парочка парков, но о них — позже. Васильев прожил в этом городе долго и волей-неволей нахватался разных знаний о нем. Краеведом не стал, но что-то рассказать мог. Здесь, на месте этого самого горсада до революции была базарная площадь.

«Вон там вроде бы. Или — здесь?».

От той самой площади осталось немного — несколько зданий конца девятнадцатого века. К примеру, дом купца второй гильдии Щетинкина: низ — кирпичный, второй этаж — деревянный, бревенчатый, рубленный «в лапу».

«Сейчас это и есть административное здание парка. Кроме служебных кабинетов, на втором этаже имеется что-то вроде актового зала. Потом к этому дому пристроят то ли танцзал, то ли помещение для проведения различного рода массовых мероприятий!».

Имелось еще здание — тоже двухэтажное, в нем сейчас располагалась вечерняя школа, и оно не входило в комплекс горсада. Длинный бревенчатый амбар — ранее купеческий склад, а сейчас — склад разного хлама, который почему-то назывался реквизитом.

Купцу Щетинкину было не чуждо меценатство, потому он значительную площадь обустроил под сад. Не фруктовый, ибо фрукты здесь и сейчас-то растут хреново — климат для них не тот, а место для прогулок и отдыха: немного облагороженный смешанный лес, с тропинками и скамейками. Потом…

«Потом, судя по всему, эту самую площадь стало подтапливать грунтовыми водами, водоотвод — дело муторное и недешевое. В общем, базар, он же — рынок, перенесли на другое место, а эта площадь превратилась в заболоченный пустырь!».

«Савецка власть» при всех ее недостатках, о народе заботилась, в меру возможностей, конечно, потому в двадцатые годы силами молодежи — под эгидой комсомола — были прокопаны канавы, пустырь осушили и разбили парк.

«В общем, на четыре городских квартала сейчас горсад. Насаждения выросли, и место стало действительно интересным: уютным, тенистым, но местами густо поросшим сорными кустами — черемухой, кленами, ранетками. Для ментов надо признать, тот еще геморрой. Как там кричал водитель Копытин Жеглову? „В Сокольники рвется гад, там есть где спрятаться!“. В горсаду тоже было достаточно мест, где можно неплохо спрятаться: кому — для распития спиртных напитков различной степени крепости; кому — для выяснения отношений; кому — для блуда, ибо в Кировске, как в любом уважающем себя населенном пункте, имелось немало девиц „с пониженной социальной ответственностью“. Нет, денег не берут, они — ради самого процесса. „Бессребреницы“, можно сказать. Но стаканчику портвешка будут рады! И те, и другие, и третьи… Нет! Есть еще и четвертая категория — самые поганцы, то есть те, кто использует укромные места для оправления естественных надобностей. Надобности естественные, места для их оправления — неестественные, мать иху растак! До туалета дойти им лень, паскудам!».

В парке было хорошо. Как хорошо бывает в парках, когда вечер только наступает, солнце пробивается сквозь кроны деревьев, легкий ветерок шуршит в кустах… И народа пока немного, и музыка не грохочет, и ментам можно чуток расслабиться в преддверии работы.

От кованых ворот до центральной площадки вела асфальтированная аллея, широкая, со скамьями по обе стороны. Центр был круглой формы, по правую сторону — вход на танцплощадку, по левую — ряд ларьков и киосков, торгующих всякой выпечкой, газированными водами и соками.

«Одно время пробовали пивом торговать, но наш народ очень быстро может свести хорошее начинание в полное непотребство: зассали все окрестные кусты, а „усталые“ граждане принялись „ночевать“ прямо неподалеку, ибо свято выполняли завет неизвестного мыслителя: пиво без водки — деньги на ветер! Ну, и традиционное: „Ты меня уважаешь?“, переходящее в рукопашную форму обмена мнениями. В общем, запретили это дело, ибо — не хуй! А жаль, честно говоря: я бы сейчас от кружечки свежего пивка не отказался!».