Далеко не юный УАЗ-«буханка» погромыхивал всяким-разным на кочках, ямках, выбоинах и колдоебинах. На небольших подъемах он начинал истерично подвывать двигателем, что твой «газон», и тогда младший сержант Игнатюк, водитель этого «пепелаца», матерясь, принимался переключать скорости. В требухе «таблетки» что-то начинало скрежетать, хрустеть, завывать, и машина практически останавливалась на месте. Шипя, как самовар, Игнатюк, стискивая зубы, рвал рычаг переключения «на себя», «от себя», и тогда приходилось подключаться прапорщику Мурзину. Товарищ старшина поворачивался лицом к водителю, хмурился и тянул:

— Игнатюк, мать твою, уважаемую женщину… Мы будем ехать или нам пешком пойти?

Водитель делал «жалистный вид» и канючил:

— Тащ прапорщик, а я тут причем? Я уж скольки раз твердил нашему зампотеху, что коробку нужно перебирать. А лучше — вообще выкинуть ее на х… Извиняюсь, тащ прапорщик.

Васильев, сидевший в салоне автомобиля возле передней стенки, глядя вперед, хмыкнул про себя:

«Вот же хитрый хохол, этот Игнатюк. Если разобраться, как водитель, он полный ноль. Именно он и довел своим стилем вождения коробку до полной непригодности. И скорее всего, Мурзин это тоже понимает, как понимают и командиры нашей автороты. Однако Мыкола пришелся ко двору тыловикам, ибо, как и большинство хохлов, отлично разбирается „что почем“ в этой жизни!».

С первого взгляда сержант определял, где и что лежит хорошо, а что — плохо, и что нужно сделать, чтобы то, что лежит хорошо, стало лежать похуже, а то и прямо перешло в разряд «плохо лежит». Он бы и совсем размахнулся, но здесь уж ему мешал порядок, заведенный в батальоне, а также длинная иерархическая цепочка вышестоящих тыловых фокусников-иллюзионистов, которые виртуозно могут извлекать кроликов из цилиндров… Отставить! Как раз-таки, наоборот: они мастерски могут прятать кроликов и прочее имущество не только в цилиндрах, но даже в карманах форменных бриджей. Миколе бы на сверхсрочную остаться, там-то были бы перспективы, но хохол, не скрываясь, сетовал на то, что с родом войск и подразделением, где он вынужден нести службу, ему не повезло. Игнатюку бы куда-нибудь в стройбат — вот где разлюли-малина, или, на худой конец, на склад ГСМ какой-нибудь захудалой танковой дивизии. А так… Не повезло, в общем, этому селюку!

Игнатюк был младше на год призывом Васильева. Но надо отдать должное: уже на третий месяц службы Мыкола оказался в автороте, а еще через три месяца сел за баранку «этого пылесоса». Видно, удобен был парубок хозяйственно-тыловому племени. О своей службе Игнатюк языком не трепал, но старших призывом товарищей нет-нет да задабривал то пачкой сигарет, то парой бутылок лимонада. В общем, нормальный водила.

«Только зачем он от госпиталя в батальон поехал какими-то замысловатыми путями? Нет бы по нормальным улицам ехать, так Мыкола закрутил по неизвестным улочкам и переулкам. Х-м-м… Я вот два года в Кемерово отслужил, но о наличии всех этих закоулков понятия не имел. А Игнатюк баранку крутит уверенно, будто каждый день здесь катается. А может быть, так и есть: я-то из располаги вылезал нечасто, а хохол уже полгода носится тут — хвост дудкой!».

Как будто услышав мысли Васильева, Игнатюк пояснил:

— Сейчас на центральных улицах движение — упасть, не встать. Столько всяких долбо… Извините, тащ прапорщик. Столько всяких рукожопов встречается — страшно становится. Кто им только права дает?

«Ну-ну… Кто только тебе на той Житомирщине права выдал, вот бы посмотреть. В какой такой автошколе водительское удостоверение за двух баранов выписывают?».

В очередной раз УАЗик влетел правым передним колесом в яму, и снизу что-то хрустнуло. Васильев поморщился и взглянул на прапорщика: стало интересно — отреагирует ли старший машины на столь лихую езду водителя. Но Мурзин и бровью не повел.

— И вот, тащ прапорщик, интересует меня вопрос: а что, горкому партии наплевать на состояния улично-дорожной сети? — возмутился водитель, явно перекладывая ответственность за состояние вверенного автомобиля на местные власти.

Прапорщик расценил последнее замечание Мыколы, как нападки на устои и вертикаль власти, а потому процедил:

— Ну, ты это… Про партию-то не надо. Зарываешься, товарищ сержант.

— Так нет же, тащ прапорщик! Я не конкретно, а вообще… Ну что такое, в самом деле: яма на яме, а потом крайним водитель остается…

Сергей снова усмехнулся про себя:

«Насколько помнится, когда Игнатюк пришел в часть, то по-русски — ни бельмеса, все бормотал что-то на своем суржике. Но быстро вспомнил „великий могучий русский“ и сейчас шпарит — куда там какому-нибудь рязанцу. Наносное это все, наносное и наигранное!».

Сам Васильев не особо вслушивался в бормотание водителя. Когда сошел «на нет» суржик, Мыкола натянул на себя личину эдакого простецкого молодца, «рубаха-парня», стал болтлив и вроде как неумен. Вот и сейчас ни на минуту рта не закрывал.

«Хитрый, поганец!».

Серега вовсю глядел по сторонам. Плехову было очень интересно, чем живет Страна Советов на… Почти шестидесятом году Советской власти. Было интересно, но и особо удивительного ничего не увидел. Нет, так-то людей на улицах не сильно много, но — опять же — рабочий день же в разгаре. Люди сейчас — кто где: взрослые на работе, дети — в школах. По улицам лишь пенсионеры в некотором количестве по своим пенсионерским делам бредут. Машин мало — если с будущим сравнивать. Легковых машин — еще меньше, и разнообразием они глаз не радуют. Опять же, по этим, выбранным Игнатюком улицам и в Первомай вряд ли больше народа ходит и машин ездит.

«М-да… Пока ничего сказать не могу, увиденного мало, мало информации для осмысления. Разве что одежда… Нет, она не убогая, не плохая, а какая-то… Светлых тонов мало, вот!».

В этот момент машину вновь ощутимо тряхнуло. Даже не тряхнуло, а изрядно подбросило — Васильеву рукой в потолок упереться пришлось. «Буханка» застонала и заметно просела справа сзади.

«А вот сейчас, похоже, рессорам пиздец пришел!».

Терпение прапорщика закончилось:

— Я тебе, мать твою, сраный хохол, сейчас устрою веселую жизнь! Ты, Игнатюк, совсем охренел⁈ Ты как едешь⁈ Ты куда рулишь, паскуда⁈ Все, приедем, и я тебе перевод обеспечу. Вон — в первый взвод первой роты, к этому самому Васильеву. Побегаешь там у меня, поскачешь. Там из тебя быстро всю дурь твою деревенскую выбьют, поганец!

Водитель заткнулся и натянул на себя обиженную личину. Слава богу, дальше до самого расположения части, молчал.

Когда стало ясно о выписке, Васильев допросился до телефона и позвонил дежурному по батальону. Капитан Гнутов выслушал военнослужащего, потом созвонился с кем-то и пообещал:

— Завтра в районе двенадцати дня за тобой заедут. Жди!

Сергей успел вякнуть, пока дежурный не положил трубку:

— Тащ к-тан! Таш к-тан! Только это… Мне же надеть нечего, я в больничной пижаме обретаюсь. Пусть захватят с собой что-нибудь из формы.

Капитан на том конце линии хмыкнул:

— Да уж понятно, не голым же тебя забирать. Придумают чего-нибудь. Все, отбой связи!

Но до последней минуты Сергей переживал: а ну как забудут, и что тогда? Прикрываться фиговым листом? Так нет их здесь: фиги, они же — инжирные деревья, в Сибири не произрастают. А сейчас, по времени года, даже лопухи не растут. Просить у медперсонала старый списанный халат? Позорище для дембеля, как есть утрата лица!

Но прапорщик Мурзин опять не подвел: с собой у него был целый ворох форменного обмундирования, закрученный для удобства в бушлат.

— Бушлат твой пришел в полную негодность: его как будто собаки драли. А остальное обмундирование в норме. Постирали, подшили, отгладили. Его еще носить — не переносить!

Вприпрыжку Васильев утащил все к себе в палату, где и переоделся.

«Подумать только, насколько психологически комфортным становится существование, если человек надевает привычную одежду. В этом случае — форму!».

Нательное белье, потом — «хэбэ», свое, привычное, стиранное-перестиранное, изрядно вылинявшее, но — свое! Портянки на ноги, юфтевые сапоги…

«Как уже говорил: в СМЧМ „кирзу“ не носят. Внутри расположения, на занятиях, хозработах и прочем — юфтевые сапоги. На службу, в патруль — строго хромовые. Никак иначе!».

Хотя некоторые солдаты утверждали, что не юфтевые их сапоги, а вовсе даже яловые, что еще круче. Как будто яловые сапоги положены лишь курсантам военных училищ и военнослужащим, проходящим службу за пределами Советского Союза. То есть, милицейские части срочников снабжались вещевым довольствием не в пример лучше всей прочей «непобедимой и легендарной». Но Васильев разницы между юфтью и яловыми сапогами не знал, потому пусть будут — юфтевые.

«Хэбэ», опять же, вроде солдатский пошив, но вот цветом — темно-серое. Сейчас по причине длительного ношения, изрядно посветлевшее. Бушлат, что тоже — не совсем норма в других частях и соединениях, и тоже серого цвета. Головной убор — не пилотка…

«Приказ уже был, что ли, о переходе на летнюю форму одежды? Шапку-ушанку-то не привезли!».

Так вот… Головной убор — не пилотка, и не кепи — до того еще долго времени должно пройти, а берет. Но не синий, как у десантуры, и не черный, как у морпехов, а вновь — серый. И не суконный, а хлопчатобумажный, плотный. Брезентовый, вроде как. Но толстый и мягкий.

В общем, когда Васильев «в темпе вальса» привел себя в порядок, то увидел в небольшом зеркале санузла палаты вполне себе бравого солдатика. Морда лица, правда, отдает в желтизну — это синяки еще не совсем сошли, да шрам на щеке бугрится. Повел большими пальцами под ремнем, сгоняя складки бушлата назад. Да там и складок-то не было! Еще одно отличие спецчастей милиции от остальных: в батальоне были швейная и сапожная мастерские, где обмундирование и обувь подгонялись по военнослужащим. Не дело это — выходить в патруль по общественным местам в виде… Пленных румын.

Вышел в палату, показался соседу.

— Орел! — усмехнулся старик.

«Как оказалось, какой он старик? Просто пожилой старший офицер!».

— Ну, как договорились, если что-то нужно будет — звони, не стесняйся! — хлопнул Сергея по плечу Яков Кузьмич, — Не передумаешь, все-таки в милицию решил податься?

— Никак нет, не передумаю, тащ полковник, — браво ответил Васильев, — Разрешите идти?

— Иди уже… — по-доброму улыбнулся сосед.

— Есть! — «лапу к уху, и — выполнять!».

«Все же неплохо получилось. Да, неплохо. И живым остался, и подлечился. Кузьмич, опять же, нормальным дедком оказался!».

И только в машине Васильев понял, что ни фамилии Якова Кузьмича, ни его телефона он по-прежнему не знает.

«Вот ничего себе! Это что же — он играл все это время со мной? А как голову-то заглумил! Ни фамилии, ни телефона… Как будто мошенник был, честное слово: говоришь, говоришь с человеком, вроде бы все нормально, а потом — оп-па! А я же про него ничего не знаю. Хотя что-то все-таки знаю. Но если он так себя повел — может, и правильно, на хрена длить знакомство, если никакой перспективы встретиться в дальнейшем. Помер Максим, да и хрен с ним. Живем дальше!».

В расположении батальона прапорщик приказал остановиться после КПП:

— Васильев! Вот твои документы, тебе — в санчасть. Я в штаб. А ты, лишенец, — хмуро уставился Мурзин на водителя, — машину в бокс. Я расскажу зампотеху про твои выкрутасы.

Когда подъехали к санчасти, Игнатюк предложил перекурить. Сергей, хоть и не курил всерьез, согласился.

— Ты зачем машину гробишь? — спросил он у водителя, принимая от того предложенную сигарету, да не абы какую, а с фильтром.

— Да это… Мне бы сейчас на ремонт встать. На месяцок, а лучше на два, — непонятно протянул Мыкола.

— Так тебя сейчас отдерут же, — хмыкнул Сергей.

— Да ладно, отдерут! — сплюнул водитель, — Машину и впрямь в ремонт надо ставить, об этом все знают. А мне сейчас в ремонте спокойнее, проще.

Васильев подумал и решил, что это все дела тыловые, ему непонятные и оттого вовсе не нужные.

— А что вообще в батальоне творится? А то я, считай, две недели как на другой планете жил.

Задумчивый Игнатюк поковырял носком сапога асфальт:

— Да что творится… Поговаривают, что комбата — того, снимают. Кстати, ротного вашего — тоже.

— А ротный-то здесь при чем? — удивился Сергей.

— А я знаю? — пожал плечами водитель, — Что слышал, то и говорю. Ладно, ехать мне надо…

И уже садясь в машину, окликнул Сергея:

— Ты про Вадима-то Власова слышал уже?

Еще в госпитале Сергей, размышляя о случившемся, вороша воспоминания Васильева-старшего, предполагал самое худшее, то есть и слышать подтверждение такому не желал, а потому, нахмурившись, кивнул:

— Слышал.

— Вот-вот! — покивал Игнатюк, — Вот так, мля, и живем…

Проскрежетав коробкой, УАЗ уехал, а Серега, не торопясь, докурил сигарету и пошел сдаваться уже родной медицине.

Санчасть батальона представляла собой отдельно стоящее двухэтажное кирпичное здание. Небольшое здание, прямо скажем. Но вмещала медико-санитарная часть все необходимое для поддержания здоровья личного состава на приемлемом уровне: даже зубной кабинет был свой, неплохо оборудованный.

«Слава всем богам, Васильев имел отличные зубы, и в этот пыточно-садистский кабинет не захаживал. Впрочем, в других побывать пришлось не раз!».

Как уже говорилось, их ротный полагал, что лучшее обучение бойца — это обучение через боль. Потому и всяких-разных телесных повреждений военнослужащими первого взвода первой роты получалось очень немало. Серьезного не было — все ограничивалось сломанными носами и ушами, однако ушибы и ссадины бойцы получали регулярно.

Командовал батальонной медициной капитан Фирсов, высокий и коренастый молчун. Было еще двое военных медиков в офицерских званиях: терапевт, старший лейтенант Бреус, и зеленый выпускник мединститута — лейтенант Камышин. Штат санчасти включал в себя еще двух прапорщиков, точнее, прапорщиц — ибо это были женщины. Одна — полная и вредная жена прапорщика Никитина, дама ближе к пятидесяти. Второй же женщины Васильев не видел все два года службы. Поговаривали, что она из декретов не вылазит, родила уже третьего ребенка.

«Демографию улучшают, стало быть!».

Стоит признать, что отсутствие женского пола в медчасти батальона было осознанной позицией командования части. Оно и правильно: пятьсот рыл молодых, здоровых и крепких пацанов, находящихся в начале расцвета репродуктивной функции — это такой гембель, что просто — ой-ц! Эта мина и так может рвануть в любой момент, а добавь им взрыватель, в виде молодой и симпатичной, на которую смотреть можно, а вот трогать — ни-ни? Как говорят в Одессе, «шоб вы так жили!». Комбат ли сам, замполит ли, или это было общее решение старших командиров, но молодых или не очень молодых, но хоть сколько-то внешне привлекательных женщин в расположении не водилось. И поварихи в столовой батальона, и немногочисленные штабные работницы — все были явно старше сорока и внешность имели… Ну, не совсем Квазимодо, но… В общем, вполне оправдывали свое предназначение как заменитель брома.

Оставалась проблема: личный состав постоянно выходил и выезжал из расположения для несения службы на улицах и площадях города. А там девушки водятся, и молодые женщины в изрядных количествах. Однако, то ли «лишний состав» был крепкого «облико морале», то ли командованию до поры до времени удавалось удерживать бурление гормонов на приемлемом уровне, однако факт оставался фактом — происшествий на почве разделенной или неразделенной любви зафиксировано не было. В увольнениях бойцы, конечно, пытались знакомиться со слабым полом, у кого-то это даже удавалось более или менее удачно, но… Да и какой опыт мог быть у этих сопляков? И что можно сделать в практической области взаимоотношений полов, если времени на «увал» давалось четыре часа и далеко не каждый месяц? Особенно на первом году службы.

«Нет, надо дослуживать эти пару месяцев и — домой, домой, домой. Вот там-то… 'мы медленно, медленно спустимся с горы…».

Прибытию Васильева для дальнейшего излечения в медсанчасти удивились не сильно. Ну, да — прибыл. Состояние — на удивление неплохое. Так что долечивайся и в расположение роты — шагом марш!

В санчасти находились двое парней, из тех, кто пострадал при штурме СИЗО. Вася Малых со сломанной ключицей, и Николай Кузин — с трещиной в голеностопе. Настроение у сослуживцев было довольно вялое: шок от случившегося уже прошел, «болячки» заживают нормально, бойцов настигла скука.

— Привет! — с гримасой боли, придерживая согнутую и закованную в гипс левую руку, поднялся с кровати Малых, — Смотри-ка ты, а говорили-то, говорили…

— И что говорили, если не секрет? — улыбаясь, пожимал руки товарищам Васильев.

— Говорили, что — все, не жилец, — то ли пошутил, то ли сказал правду Кузин.

— Слухи о моей смерти сильно преувеличены! — бодро ответил Сергей.

— Он уже шутит. Даже Марка Твена вспомнил, — усмехнулся Василий.

«Точно! Среди призывников в СМЧМ одно из основных условий — полное среднее образование. Ну, или как у меня — среднее специальное. То есть, совсем уж неграмотных нет, парни все больше вполне умные. Один Мыкола Игнатюк — хитрый. Но это можно отнести к национальным особенностям!».

— Ну давайте, рассказывайте: какие новости, как вы тут поживаете, — предложил Васильев.

— Да что рассказывать… — пожал плечами Кузин, — Вроде бы и нечего особо…

Но помаленьку парни разговорились.

— Прикинь: говорят, что после окончания проверки наш призыв уволят раньше обычного.

— Раньше обычного — это насколько? — заинтересовался Сергей.

«Обычно дембелей отпускают не ранее конца мая. Но до этого еще больше полутора месяцев. То есть, ранний дембель — это, конечно, гуд. Если солдатский телеграф не брешет!».

— Говорят, что после Дня Победы начнут отправлять партиями! — с довольной улыбкой ответил Малых.

— А не врут? — засомневался Сергей.

— Толька Крутаков из штаба это своими ушами слышал. Вроде как начальству лишние свидетели их «обсёра» не нужны.

— Ага… А что, с вас подписки тоже взяли? — почесал затылок Васильев.

— Со всех взяли. Тут вообще чуть не каждый день накачка идет: что говорить можно, а что — категорически нельзя. Всякими карами грозятся. Даже к нам в санчасть несколько раз замполит приходил.

Сергей окинул взглядом палату санчасти:

— А чего вас только двое? Разве больше никто не огребся?

— Да поначалу-то куда как больше было, обе палаты были забиты…

«А обе палаты — это мест двенадцать, если память не изменяет!».

— А потом, у кого переломов и трещин рентген не показал, в располагу отправили, вроде как и там можно синяки и шишки лечить.

— Ага…

Потом в палату зашла вредный прапорщик Никитина и заставила Васильева переодеться в пижаму.

Потянулись довольно скучные дни ожидания полного выздоровления. Кроме перевязок, других развлечений не было. Они до одури наигрались в шахматы, потом из роты им принесли нарды. Это было более интересно, ведь шахматы же что? Игра интеллектуальная, а Васильев был спортсменом-лыжником, Васька — вообще в батальон призвался после железнодорожного техникума, хоть профессия и техническая, но все больше с гайками, болтами и прочими механизмами связана. Кузин же был тоже ни хрена не математик и не физик-теоретик, после десятого класса-то. То есть, в шахматы играть умели все, но вот ум морщить любили не слишком.

— О! Вот и ужин подоспел, — обрадовался Василий.

Кормили их очень даже неплохо. В батальоне вообще кормежка была на уровне, пусть без изысков, но вкусно и сытно. А уж в санчасть порции наваливали «с горкой», к тому же санинструктор, «молодой» из их роты, частенько баловал их выпечкой, носимой из офицерского буфета — там часто оставались под вечер невостребованные «вкусняхи».

«Так и брюхо отрастить вполне возможно. Нет, надо в роту проситься: обрыдло здесь уже все!».

Так что через десять дней Васильев попросил начмеда выпустить его на волю. Здоровяк хмуро глянул на бойца, довольно беспардонно ощупал шов на боку, растягивал своими пальцами, больше похожими на сардельки, щеку. Затем крепко ухватил за нос, как будто вновь его сломать вознамерился, слегка покрутил:

— А неплохо тебе носовую перегородку выправили, неплохо… Значит, в роту просишься?

— Так я здесь скоро такой «мамон» наем, — демонстративно пошлепал Сергей себя по животу, — что и мужского достоинства видеть не буду. А мне это рано: авторитет отращивать.

Капитан хмыкнул, молча принялся что-то писать на типографском бланке. Потом чиркнул пару строк на каком-то обрывке, протянул бумажку Васильеву:

— Обязанности ротного сейчас ваш взводный исполняет. Ему передашь. От «физо» освобождаю на две недели, рановато тебе пока нагрузки давать, а то знаю я ваш взвод: оглянуться не успеешь, как ты снова с носом набекрень ко мне припрешься. Все, свободен!