Казалось бы, бывают в жизни разные мелочи, на которые и внимания-то не обращаешь, а вот поди ж ты — отними у тебя эти мелочи, и жизнь становится куда тусклее и бесприютнее. С каким наслаждением Васильев помылся в душе — это же не описать! Плюхался, что твой енот, все натирал и натирал себя найденной здесь же, в санузле, мочалкой. И плевать ему было, что неизвестно — чья это мочалка, кто ею раньше мылся. Особое удовольствие приносило то, что в процессе процедуры, все тело покалывало и пощипывало, а это значило — сходят синяки, пропадают шишки. Выздоравливает, стал быть, солдат.

А с каким удовольствием Серега натянул на себя чистые трусы — что ты! Трусы-то самые что ни на есть простецкие — черные, сатиновые «семейники». Однако человеком себя почувствовал. Кайф!

«И как те ваххабиты вообще без трусов ходят? М-да… Дикие люди, дети гор. Точнее, пустынь!».

Завалился на кровать, а тут и сосед негромко засмеялся:

— Сколько же ты мыться можешь… Я уж думал, случилось, может, чего? Ан нет — слышу, напевать чего-то стал. Значит, думаю, все в порядке.

— Да, знаете, такое удовольствие получил, как будто сто лет не мылся. Конечно, лучше бы в баньку, да попариться, да, чтобы с веничком. Эх! Но и душ в нашей ситуации — очень даже ничего.

— Ну да, выздоравливаешь, значит. А ты, выходит, деревенский, раз о бане заговорил? — полюбопытствовал дед.

— Я-то… Я-то нет, не деревенский. Но это же и не нужно быть деревенским, чтобы любить баню.

«Интересно, чем вызвано это любопытство соседа? И рассказ мой тому следаку он выслушал внимательно, хоть вида и не подавал. А если дядя из органов, пусть и в прошлом, да еще матерый такой… Если ему лет за семьдесят, как можно сделать вывод по внешности, то он начинал службу как бы еще не при Дзержинском. С такими „дедушками“ нужно ухо держать востро!».

Коньяк и конфеты он вручил, передав в реанимации медсестре Альбине, которую вызвал через постовую. Она вроде бы отнекиваться начала, но услышав, как отчетливо булькнуло в замотанном коричневато-серой оберточной бумагой свертке, усмехнулась и приняла отдарок.

А лечения Васильеву никакого и не назначили. Нет, ну правильно — чего его лечить-то? От чего лечить? Кровоподтеки и ссадины заживают штатно. Примочки, что ли, ставить? А на кой? Само за неделю пройдет. Его бы вообще выпнуть из госпиталя, пусть амбулаторно долечивается, но принять такое решение мешал, как полагал Сергей, его непонятный статус. После раздумий «эскулапы» вынесли вердикт: недельку еще подержим, посмотрим, как рана подмышкой заживать будет, а ну как нагноение? Однако даже первокурснику медучилища было бы ясно, что и там ничего серьезного нет: шкуру вспороли, но рана неглубокая и мышцы не повреждены.

Поэтому Васильев наслаждался ничегонеделанием. Точнее, самому Плехову-то было бы скучновато, а вот Сереге Васильеву — очень даже комфортно. Чтобы понять такое, нужно быть военнослужащим, где даже дембелю всегда занятие найдется. Ибо и дембель вынужден держать вид предельно занятой, пусть эта занятость — всего лишь контроль над салагами. «Ибо… ибо… ибо…». Ибо вид прохлаждающегося военнослужащего предельно противен и даже омерзителен для любого мало-мальски значимого командира.

«В роте пять утюгов, а солдаты небритые!».

Чтобы совсем уж не опухнуть от безделья, Плехов принялся анализировать свое состояние. И вообще — параметры и «тэтэха» доставшегося ему в этот раз тела. Сам он, понятно, пока осмотреть себя не мог: и условий не было, да и внешний вид был — без содроганий не обойтись: разукрашен на славу! Потому копошился в воспоминаниях Васильева.

«А чего? Вполне нормальная тушка: рост — один метр восемьдесят четыре сантиметра. Оптимально, я считаю. А в это время — очень даже немало!».

Пока Плехов занимался на курсах массажистов, овладевал знаниями полного курса медицинского училища, приходилось штудировать многочисленные учебники и пособия. Среди прочих, в целях общего развития, пролистывал и околомедицинскую литературу. И попалась ему одна, довольно интересная брошюра — об особенностях развития людей в зависимости от мест проживания, а также — от экономического уклада общества. Ну и генетика сюда же каким-то боком приплеталась. Довольно известный факт, что скандинавы, к примеру, в среднем выше прочих жителей планеты. Опять же, фламандцы-голландцы разные. Выходило, что тип этот складывался не то, что годами и десятилетиями — столетиями. Здесь и питание, и основные виды деятельности и прочая, прочая… Русские, а также украинцы и белорусы своими параметрами не поражали: плелись где-то то ли на пятом, то ли на шестом месте. И если подумать, все логично: испокон веков жителям нашей страны, подавляющему их большинству, приходилось питаться крайне скудно. Скудно и однообразно.

«Большой рахмат за такое дело властям предержащим. Те-то питались вполне, часто даже с перебором. Вот и получалось, что к двадцатому веку правящая верхушка и народ — как будто два разных вида человеков. Рослые, красивые представители правящей элиты и низкорослые, согбенные, с многочисленными телесными изъянами, рано стареющие остальные. РКМП, мать их!».

Только в советский период правительство что-то постаралось сделать для исправления ситуации. Но поначалу методы хозяйствования на земле, полудохлое сельское хозяйство, что немногим отличалось от такового же веке в семнадцатом, а потом подготовка к войне, сама Война… И только в пятидесятых в СССР удалось в какой-то мере искоренить голод. Не наладить полноценное питание, нет, а лишь голод победить!

«М-да… Именно поколение семидесятых и восьмидесятых, получив полноценное питание и, в придачу к нему — медицину, образование, физкультуру и культуру в целом, смогло сократить разрыв в том же росте населения, выйдя, насколько помню, на третье место в мире. Но — ненадолго. Так как уже поколение девяностых снова скатилось назад. Капиталызм! — как говаривал старина Арни в старом фильме. И хотели вроде как посмеяться создатели фильма, а получилось: не в бровь, а в глаз!».

Прежняя жизнь Сереги Васильева, вполне себе спортивная, особенно последние два года, когда взводный не давал продыху со всеми этими физическими занятиями, включая мордобитие и прочие «самбы», превратило парня в метр восемьдесят сплошных мышц и сухожилий. Нормально. Размер форменного обмундирования — пятидесятый. Хотя штаны вполне можно было натянуть и сорок восьмого размера. Широкоплечий, сухопарый, высокий парнишка: «десятку» бежит легко, не напрягаясь; на турнике и брусьях крутит все, что сейчас известно. Раздел боевого самбо, опять же, усвоен, если не на пять…

«У взводного, который потом ротным стал, пятерку на зачете получить — дело, невозможное в принципе. Капитан всеми силами, умениями и навыками, которых у него было в избытке, доказывал претендентам, что не бойцы они, а так — „писюны косопузые“!».

В общем, нормально все с «физикой» у Васильева. Недаром же после предыдущего «дембеля», когда их «годки» ушли на гражданку, Сергея повысили до сержанта и фактически — замкомвзвода.

— Ты чего все натираешь и натираешь себя? Что твой кот — все вылизываешься и вылизываешься! — снова усмехнулся сосед.

— А я не натираю, — пояснил парень, — я массаж делаю. Правильный спортивный массаж уменьшает боль от травм и ускоряет выздоровление.

— А ты что же — умеешь его делать? Спортсмен, что ли?

— Да, перед армией закончил Свердловский физкультурный техникум. Специализация — лыжные гонки и биатлон. А так… Тренер по игровым видам спорта. Пока учились, сами понимаете, тренировались, тренировались и тренировались. А там же как? При таком режиме без травм и растяжений обойтись практически невозможно. Вот и пришлось освоить. Волей или неволей. Кстати! Вы, я слышал, по ночам стонете и зубами скрипите. Почки беспокоят?

— Они… — неохотно пробормотал дед.

Васильев видел, как дважды в день старика увозят на каталке на какие-то процедуры. Лекарский дар сновидца позволил увидеть явные неполадки в области почек, но что именно — здесь Плехову не хватало ни знаний, ни умений.

— Х-м-м… Видите ли, Яков Кузьмич… Я, кроме массажа, еще кое-что могу. После «физо» сослуживцам часто помогать приходилось. У меня немного лечить получается. Почему так? Точно сказать не мог. Вроде бы прадед у меня был костоправом хорошим, так родные рассказывали. Да и бабка по линии отца тоже что-то такое умела: и травами людей лечила, припарками, да и прочими… Заговорами. Я, как комсомолец, в это не сильно-то и верю, но… Люди говорят, что получается у меня что-то. Боль, говорят, хорошо снимать умею.

— Да? — довольно скептически протянул сосед, — Ну, ладно. Давай попробуем. Я чего только в своей жизни не насмотрелся, бывали и странности всякие. Лекари разные, шаманы северные… Что делать-то надо?

— На живот лечь и поясницу оголить.

Покряхтывая, сосед выполнил требования. Зачем Плехов предложил деду свои услуги, он и сам не очень понимал. То ли чтобы расположить того к себе, то ли чтобы попробовать, как работает дар в здешних условиях. А может, и то и другое…

«И можно без хлеба!» — пробурчал кто-то внутри голосом Евгения Леонова ака Винни-Пух.

«Нет, разговаривать с самим собой иногда можно. И даже — нужно. Вдруг тот, внутренний, что-то путное предложит? А в условиях, когда внутри тебя живут еще двое — Васильев-молодой и Васильев — старый, так и вообще, целую дискуссию развернуть можно. Только бы „крышей“ окончательно не съехать!».

Плехов привычно для себя растер руки, согревая пальцы и ладони. Кожа старика на пояснице была дряблая, бледная и отдавала в синеву.

«Красивых женщин-то разминать куда приятнее: и для глаз, и для рук. И для ума, особенно того ума, что ниже основного расположен. Хотя здесь еще вопрос — какой ум у молодых мужчин является основным — нижний или верхний!».

В процессе старик замер, как будто прислушиваясь к себе, только громкое сопение выдавало то, что он еще жив. Плехов, а точнее — теперь уже Васильев, особо не напирал ни с массажем, ни с вливанием силы, помня слова своего учителя из первого сна: переборщить, значит — навредить. Но и этот десятиминутный сеанс принес результат, сосед зашевелился, хмыкнул:

— Смотри-ка ты, а боль-то и впрямь ушла.

Потом осторожно сел на кровати, помолчал, оценивая свое состояние:

— Видно, и правда что-то умеешь.

Васильев не был убежден хоть в сколь бы то ни было положительном и продолжительном результате: все-таки и болячка это была явно застарелой, да и возраст пациента не особо располагал к мечтаниям о полном излечении. О чем он прямо и сказал деду. Тот кивнул согласно, мол, сам понимаю.

Серега стоял возле окна размышляя… Да ни о чем не размышляя, просто пялился через стекло в скверик, куда выходила эта стена здания. Скверик был откровенно мал: от здания до чугунного забора госпиталя метров пятнадцать-двадцать, не более. Голые стволы рябин и берез, остатки грязного снега повсюду. Сторона, как уже понял Васильев, была теневая, не солнечная, а потому и снега здесь еще хватало. По словам-то окружающих выходило, что последние несколько дней выдались откровенно теплыми, солнечными, и снег сходил везде, буквально на глазах, заполняя улицы потоками талой воды. Об этом же — о долгожданном тепле — говорил и топот каблучков по утрам и вечерам, когда приходил и уходил медперсонал. Женщины, как всегда, торопили весну, желая скинуть опостылевшие за долгую зиму тяжелые пальто и шубы, сменить их на легкие платья, пройтись по асфальту в туфельках.

«А топить продолжают как не в себя, от батарей жаром так и пышет. И окна не открыть, даже форточки открывать запрещают. Духотища!».

За прошедшую неделю эта палата, холл с кадками с растениями и телевизором, само отделение госпиталя изрядно поднадоели парню. Шишки на теле уже рассосались, ссадины поджили, синяки превратились в слегка желтоватые пятна. Даже шрамы существенно опали и посветлели, как будто им не десять дней, а все полгода. На это обращали внимание: сосед, пациенты, младший и средний медперсонал и даже врачи.

— Поразительная скорость заживления. Поразительная! — бормотал заведующий отделением на ежедневных обходах, — А скажите-ка, больной, вот с глазами у вас интересная история: один зеленый, другой — ярко-синего цвета. Это было всегда?

— Да нет, — пожал плечами Васильев, — Раньше оба голубыми были.

— Гетерохромия. Х-м-м… Раньше только на картинках в учебниках доводилось видеть. Но при черепно-мозговых травмах такое случается, если нам не врут светила медицины. М-да, интересно…

«Ну хоть что-то постоянное в этих, таких разных снах!».

С соседом получилось не то, чтобы подружиться, но отношения их стали вполне доброжелательными. Дед даже иногда что-то рассказывал: разное, из своего или чужого опыта. И каждый раз интересно. С другими же больными полковник практически не общался, вот, видимо, и заскучал старик.

Сергей подлечивал Якова Кузьмича помаленьку, но ежедневно. И было заметно, что отставник-«энкавэдешник» начал оживать, да и внешне выглядел уже куда лучше, чем изначально. Врачи приписывали эти метаморфозы правильно выбранному лечению, на что старик лишь усмехался, но и не опровергал мнение медиков. Дважды за эту неделю к полковнику приходила пожилая женщина — супруга — и приносила разные вкусности, большая часть из которых перепадала парню.

На втором сеансе массажа Васильев осмелился и спросил у деда:

— Яков Кузьмич, мне вот интересно: а вы, почему в тот раз перед следователем за меня заступились?

Дед покряхтел в подушку и пробормотал:

— Терпеть не могу таких прохиндеев.

— Прохиндеев? — переспросил Сергей.

— Ну а как его еще назвать, следователя так называемого? В этой истории с самого начала было понятно, что действия твои и твоих сослуживцев полностью правомерны. Вы действовали по приказу, так? Так. Приказ на пресечение массовых беспорядков в следственном изоляторе был законный? Без сомнения. Вот исполнение, конечно, через жопу. Но то уже вопросы не к солдатам. А этот прощелыга в таком дерьмовом деле решил еще и «палку» срубить: раскрыть убийство. И кого? Зэчка беспредельного солдатом, которому отдали приказ. Ну и кто он, старший лейтенант этот? Мудак. Мудак и больше никто!

— А вы тогда пригрозили ему, фамилии какие-то назвали. Это ваши знакомые, сослуживцы? — продолжал интересоваться парень.

Старик цыкнул, пошевелил головой:

— А ты не много ли вопросов задаешь, сержант?

— Виноват. Больше не повторится! — несколько демонстративно припечатал Серега.

Полковник вновь хмыкнул:

— Да там и секретов особых нет. Сизов тот — начальник следственного управления в военной прокуратуре. А Тихонюк… Тихонюк — заместитель военного прокурора округа. И с тем, и с другим мне не раз приходилось работать вместе.

Сеанс закончился, и дед сел на кровати, поправив пижаму:

— Тихонюк вообще из нашей конторы, в прокуратуру позднее перешел. Он в самом начале службы у меня в подчинении ходил. Да и вообще… Взбесило меня, что с этим дерьмом, со спецконтингентом этим, цацкаются как… Не знаю, как назвать. Нет, к добру это все не приведет. Раньше же что? Подогнали бы танки, снесли ворота и разогнали бы толпу. А потом — вытаскивай их по одному, по двое из разных щелей и вяжи.

«А если кто от танка отбежать не успел, тот сам себе злобный Буратино!».

Старик, скрипнув зубами, продолжил:

— А сейчас — гуманизм, права человека. А по сути, если? Человеки — это те, кто по воле ходят, в цехах или колхозах работают честно. Детей учат, людей лечат. А ты, если попал за решетку, по своей ли воле, по глупости ли своей — сиди и не чирикай. А если бунтовать вздумал — ну тогда не обижайся, когда спрос будет самый жесткий. Сейчас же валандаются с ними…

Рассказывал полковник немного и о себе:

— Призвали меня в тридцать пятом. Мне как раз двадцать лет исполнилось…

«О как! То есть ему сейчас всего шестьдесят. А я-то думал — далеко за семьдесят. Эк его покорежило-то!».

— Я после «фэзэу» на заводе работал. Вечерку закончил, думал в техникум поступить. А тут — вишь, ты… Попал я в конвойные войска НКВД. В сопровождении мы ездили: грузы разные, то, сё… Потом уж — непосредственно конвоями занимались. Почти всю страну объехал. Да уж, всю страну объехал, а видел только то, что из оконца вагонзака и высмотрел. Потом школа младших командиров. А к концу службы предложили мне на двухгодичные курсы поехать. Х-м-м… А я и согласился: втянулся, что ли. Перед самой войной и закончил.

— В «Смерше» служили? — не удержался Васильев.

Здесь уж не Васильев спрашивал, здесь самому Плехову интересно стало. Ну как же — знаменитый же «Смерш»!

Дед усмехнулся:

— Нет. Поначалу в особых отделах послужить пришлось, в разных подразделениях. А потом, с сорок третьего — да, и в «Смерше» служить довелось. А ты, откуда про «Смерш» знаешь?

— Ну как же⁈ Богомолов же! «В августе сорок четвертого».

— А-а-а… Ну да, ну да, — хмыкнул сосед.

— И как там, в книге-то? Правдиво описано? — весь подался вперед Васильев.

Старик пожевал губами, поскреб со скрежетом подбородок, уже изрядно покрывшийся седой щетиной:

— Правдиво ли, спрашиваешь? И как ответить… Вроде и да, а вроде и нет. Там же, в книжке-то, надо, чтобы интересно было. А в жизни — оно чаще по-другому бывает. Грязи много, беготни пустой еще больше, а вот сна и отдыха было куда меньше. Это как в куче навоза жемчужину искать. Пообщаешься с разной мразью, выпачкаешься весь с головы до ног, а толку — чуть! Да и куда больше с разным дерьмом дело приходилось иметь: уголовщина, что в тылу распоясалась; дезертиры, предатели всякие, что убежать с немцами не смогли или не захотели. Шпионы или диверсанты? Те тоже были, но их-то куда меньше случалось. А может, это мне так не везло?

— И на Западной Украине служить доводилось? — продолжал любопытствовать Сергей.

Полковник глянул остро:

— А про это — откуда знаешь?

— Да батя у меня с сорок пятого по сорок девятый там служил. Танкист. Он немного, но рассказывал. Хотя больше плевался, когда «западенцев» поминал.

— Ну и правильно, что плевался. Дрянной народишко. Места там хорошие, земля благодатная, а вот народ — хреновый! Мне тоже доводилось там служить.

Старик как будто машинально потер плечо, на котором, как уже видел Сергей, «красовался» изрядный, рваный и некрасивый, давно заживший шрам.

— Оттуда отметина? — спросил парень.

Сосед глянул остро, но ничего не ответил. Да ответа и не нужно было: Плехов и сам был наслышан, как приходилось рубиться «смершевцам» и войскам НКВД с бандеровским подпольем.

У Васильева… Хотя здесь было несколько непонятно, чья именно мысль мелькнула в голове: Васильева-младшего, самого Плехова или же Васильева-старшего. Впрочем, последнее — вряд ли.

«А ведь этот дед, этот полковник, еще насколько лет назад бывший заместителем начальника областного Управления КГБ, товарищ-то очень авторитетный. Может быть, поправить немного жизненный путь Сереги Васильева, в смысле — строить карьеру не по линии МВД, а по линии „Конторы Глубокого Бурения“?».

Но сам себе сразу же и ответил — нет! И это «нет» было предельно четким. Самого Плехова не прельщала служба в рядах «внуков Дзержинского»: очень уж мутными они представлялись, эти борцы с внутренним врагом, да и державу, как ни крути, профукали именно они, допустили крамолу как по всей стране, так и в собственных рядах. А Васильев-старший и вовсе был расположен к «комитетчикам» самым не комплементарным образом: этот опытный «ментяра», отслуживший с эпохи «махрового застоя» до две тысячи десятого года, помнил, как в начале восьмидесятых, после скандальной отставки, а потом и смерти Щелокова, ломали милицию через колено. Как пришедший в МВД Федорчук наводил свои порядки, действуя, что твой слон в посудной лавке, увольняя заслуженных сотрудников милиции пачками, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, кто «балласт» никчемный, а кто нормальный сотрудник. Да и пришедшие вослед за новым министром укреплять и реформировать МВД «чекисты», как правило, сами ничего не умели, но вот гонору и апломба было — хоть отбавляй! Все же специфика службы и задачи были несколько другими, да и Комитет делился с МВД не самыми лучшими кадрами.

«Кто же отдаст своих лучших сотрудников? Как в той присказке: „Жену отдай дяде, а сам иди к бляди“? Не, дурных нимае, цикава людына самому потрибна!».

Вот и ломали выходцы из «конторы» все что под руку попадалось, и лихорадило министерство чуть не до конца восьмидесятых.

«А может, это было специально задумано? Так сказать, один из пунктиков плана по развалу страны?».

В общем, нет. И первое — уже решил, что вмешиваться в жизнь Васильева не будет…

«Хотя все равно что-то пойдет не так. Изменения будут. Просто кардинально ломать ничего не буду!».

Да и хоть немного зная события в той жизни Сереги, можно более или менее планировать эту новую жизнь: избегать ошибок, не делать явных глупостей, выправить то, что выправить можно. Помочь кому-то, если представится такая возможность.

«А страна? А что — страна? Здесь, похоже, ничего сделать не выйдет. Как говорил один персонаж, „все уже украдено до нас“. То есть, закладка на развал уже сделана и этот самый развал уже идет, пусть и незаметно пока. Но похрустывает уже что-то в глубине механизма, что-то пощелкивает в фундаменте, поскрипывают несущие конструкции. Здесь не один случайный сновидец нужен, а целая команда опытных кризисных управляющих, подкрепленная матерыми и не боящимися крови „волкодавами“. Однако те кризисные управляющие давно почили в бозе, кто естественным образом, а кого и к стенке прислонили. И „прислоняли“ именно те мрази, что закладывали мину под все здание страны!».

«Да и чего это я? Я же давно решил быть просто наблюдателем, этаким зрителем. Интересно же: проживать жизни разных людей в разные эпохи и в разных странах. Вот и будем оставаться таковым. Да и вообще… Кто сказал, что это именно моя страна, моя история? Вдруг это все фантом, воспаленная фантазия некоего спящего и видящего сны индивида? Как там у одного интересного художника: 'Сон, навеянный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения!».