СМЧМ, или милицейский батальон располагался на окраине города, даже несколько на отшибе. Так как подобные части стали создаваться совсем недавно, буквально в конце шестидесятых, то и все «хозяйство» подразделения было почти полностью новой постройки. Из старых, красного кирпича зданий были лишь гаражные боксы автороты да длинный пакгауз, приспособленный в настоящее время под склады. Было похоже, что здесь ранее обитало какое-то транспортное предприятие. Все прочие же строения были новыми, как говорится, муха не сидела.

Новой была и казарма: четырехэтажное кирпичное здание из серого силикатного кирпича. На каждом этаже — расположение рот и ротные кубрики, причем на каждый взвод свой. Это уже не те дортуары старых казарм, куда впихивали «невпихуемое» — человек по двести в одно длинное, бесприютное помещение. То есть, условия для подразделения были созданы вполне приличные, этот вывод Плехов сделал, заново осмотрев всю располагу: не полагался Евгений на память ни Васильева-младшего, ни тем более, Васильева-старшего. Как говорится, доверяй, но проверяй. Память человеческая, она подчас такие кренделя выписывает, диву даешься — откуда что берется!

«Память Сереги Васильева — дело, конечно, хорошее, но и свое мнение составить необходимо. Вон, к примеру, в „папочке“ Васильева-старшего вроде бы вся жизнь имеется, но с такими лакунами: мама, не горюй! Хотя чего удивляться: в конце жизни память человека становится, что твое решето: тут помню, тут не помню. Да и по жизни: какой-то мелкий, не очень-то значимый эпизод вписывается в башку — топором не вырубишь, а что-то важное — шалишь! Либо нет его вовсе, либо какой-то мутной канвой обозначено, как будто все в тумане. Так это было, не так — пойди сейчас разбери!».

Представляясь взводному по случая прибытия в часть после выздоровления, Васильев обратил внимание, что «лейтеха» был изрядно смурной. Понять его, в принципе, было можно, карьера только началась, а здесь такой конфуз: действия неудачные, штурм, вылившийся в кровавую мясорубку, потери среди личного состава, проверка вышестоящего командования по всему этому непотребству. И кто знает, как это может отразиться в дальнейшем, какие записи будут внесены в личное дело молодого офицера.

— Ты как себя чувствуешь? Сможешь на себя что-то из взводных дел взять? А то мне тут писанины навалили, за месяц хрен разгребешь, — исподлобья уставился на сержанта взводный.

— Чувствую себя хорошо, выздоровел полностью. Окажу всю требующуюся от меня помощь, — четко отрапортовал Сергей, — Только вот по рукопашке… Слабоват еще, боюсь, что в полной мере не потяну. Врачи посоветовали пока башку поберечь.

Ощутимо расслабившийся от рапорта лейтенант кивнул:

— Я и сам тебе хотел предложить то же самое: многие еще от побоев не отошли, не совсем восстановились. Так что — легонько давай, без усердия. В порядке разминки. Договорились?

А записку начмеда Серега взводному так и не отдал: решил, что ни к чему это.

Взвод, пусть и заметно поредевший, встретил своего «замка» оживлением:

— Эгей! А нам говорили, что месяца три в госпитале проваляешься! — хлопнул по плечу Мишка Старостин, годок Васильева.

— Скучно там, парни. Скучно и медичек симпатичных не было, — улыбнулся Сергей.

— Да ладно! Прямо так уж совсем-совсем не было? Что-то не верится! — засмеялся Борька Семенов.

— Нет, честно, пацаны! Это же госпиталь для ветеранов войны. Там одни старички лечатся, а где одни старички — там и девчонкам делать нечего. Утки им выносить не хочется, клизмы ставить — тем более. Так что там только старушки работают. А старушки на меня внимания не обращали: молод, дескать. Да и я на них — тоже. Я, братцы, все дембеля жду — вот когда оторвусь по-взрослому.

Так что — как, почему и зачем — вопросы сыпались со всех сторон. Сам Плехов с облегчением подумал, что за два года у Васильева не появилось здесь закадычных друзей. Приятели — да, а вот «закадык» нет. И это было к лучшему: служить им оставалось хрен да ни хрена, а потому и рвать по живому не придется.

— Так. Товарищи военнослужащие! — повысил голос Сергей, — Командиром взвода мне поставлена задача: привести наше подразделение к нормальному бою, что твой автомат Калашникова. А то расслабились тут, животы отпустили, морды наели. Предупреждаю: с утра возобновляем привычную физподготовку.

Дружное «у-у-у» было ему ответом. Но по улыбающимся физиономиям парней стало ясно: заскучали хлопцы. Оно и правильно: когда тебя два года гоняют как бобика, ты волей или неволей…

«Скорее — неволей, вспоминая ротного!».

Ты волей или неволей втягиваешься. А потом — раз! И вынужденный простой. Поначалу радуешься — расслабуха, а пройдет пару недель и уже чего-то не хватает. Встряхнуть нужно ребят, встряхнуть.

— Вы должны прийти на дембель поджарыми, как мартовские коты, сильными и ловкими, голодными до вольной жизни и женских ласк. А не отожравшими пузяки кастрированными кошаками. Так что… Вешайтесь, желудки! Вспоминайте «кээмбэ» и нашего ротного. Легко не будет!

«Смеются. Это хорошо!».

Нет, Васильев не погнал с места в карьер — все-таки вынужденный простой был, и нужно было вводить парней в режим плавно. Зачем еще нужны были эти занятия? Дембелей же чуть не треть взвода, чему их учить и зачем? Здесь Плехов, отталкиваясь как от своего опыта, так и от опыта Васильева-старшего знал, что вот эти последние месяц-два всегда оказываются самыми сложными. Сложными в плане ожидания. Если человек занят — физически ли, умственно, то время бежит незаметно. А если человеку заняться нечем, то эти недели будут тянуться как хорошая резина — противно и бесконечно.

«Бездельный солдат — потенциальный преступник! Отчебучат что-нибудь, это к ворожее не ходи. Солдаты — это те же дети, только письки у них большие и автоматы настоящие!».

А когда вся дурь будет выходить потом, когда вечером всех мыслей: как бы побыстрее спать завалиться, то и время пролетит незаметно.

«Так что пусть ворчат. Поворчат, поворчат и на ту же жопу сядут!».

Да и самому Васильеву нужно было чем-то занять и голову, и руки. С ногами. Ибо…

«Уж не знаю, как там было у Васильева… Хотя знаю, но физически и психологически — не ощутил, потому знания мои об этой стороне жизни парня неполные!».

В общем, Серега выздоровел окончательно. А с выздоровлением пришло и то самое томление, которое не дает по ночам спокойно спать парням и молодым одиноким мужчинам.

«Томление, томление… Эрекция это называется, а никакое не томление. Бабу мне надо, бабу! Не греховодничать же, не рукоблудничать, право слово. И стыдно таким заниматься, да и… Негде! Как гласит солдатская мудрость: „Дрочить не западло. Западло попасться!“. Так что терпи, Серега, терпи. Вот приедем домой, мы им за все отомстим!».

Но мысли срамные о том, как можно мстить женщинам, из головы уходить не желали. Как мстить, где мстить, в каких позах мстить, сколько раз эта «мстя» желательна. В день! Ну и ночью — тоже.

Плехов, чтобы отвлечься от всего этого, старательно размышлял о том, что будет, когда он вернется домой. Нет, не о бабах размышлял. Не о них…

«Не о них, я сказал! Блядь, да что такое-то⁈ О чем ни подумаю, а мысли все время именно туда и сворачивают. Как в том анекдоте про кирпич: 'А я о ней всегда думаю!».

«Так… Ладно. Как мне выстраивать отношения с матерью и отцом Васильева. С отцом-то — там все более или менее понятно. А вот мамаша Серегина — это нечто. Прямо Кабаниха какая-то получается. Может, поэтому Серегин батя так много времени проводит в командировках? Вроде и не молоденький инженер, а смотри-ка ты: что не месяц, так пару недель, точно, разъезжает по всей Западной Сибири. Однако, назвав 'маман» Кабанихой, я неправ. Женщина она, как раз-таки, привлекательная. Даже, можно сказать, красивая: напоминает, если память парня не врет, то ли Чурсину, то ли Хитяеву, то ли Быстрицкую. Типаж такой. Красавица, честно говоря. Но при этом характер — полный писец! Есть мнение ее, а остальные — неправильные. И одновременно — умна, это, без сомнения. Этакое воплощение стервы: умная, довольно циничная, резкая… Красивая.

М-да… Все как ты любишь, да, Женя, мильффакер сраный? Стоп! Куда это меня мысли заводят? Совсем сбрендил, сновидец хуев⁈ Спокойно, Ипполит, спокойно…

Ладно. В Кировск от такой мамочки я сбегу — это однозначно. А вот до этого? А ну как раскусят они меня, что не их это дитятко? Да ла-а-дно… Ерунда какая. Пацан свалил из дома по причине такой мамаши, в пятнадцать лет. Больше трех лет учился в Свердловске, дома бывал хорошо, если пару раз в год по нескольку дней. Потом армия. Два года. Итого — пять лет вне семьи. Даже побольше! Мог он измениться? Да, естественно, мог! Точнее, стопудово изменился. Потому не паримся. Я таков, каков есть и более никаков!'.

Плехов-Васильев снова и снова погружался в память парня. Пока только парня. До взрослого Васильева дело еще дойдет, но позже.

Васильевы не всегда жили так, как живут сейчас, то есть, очень даже неплохо по меркам Союза. Понятно, что есть и более благополучные, точнее — более обеспеченные люди, но все же Васильевы живут в достатке. Так вот… Сам Сергей не помнил того, но до переезда в Тюмень, в Омске, где жила их семья, им приходилось ютиться то в каких-то бараках, то по съемным углам. И это несмотря на то, что батя работал в крупной автоколонне не один год. И институт заочно закончил, механиком стал.

«Что-то не складывалось у него во взаимоотношениях с руководством, поэтому и переехали в Тюмень!».

Но и в Тюмени, насколько помнил парень, пару лет они жили в таком же бараке, что и в Омске. Потом новая общага, малосемейка. Вчетвером на двенадцати метрах. Вот когда Сергей уже учился в четвертом классе, они въехали в новую двухкомнатную квартиру. Лепота!

Мама заочно закончила ЗИСТ, — Заочный институт советской торговли.

«С двумя детьми за плечами в Москву на сессии ездила. Похоже, что и в карьере напролом шла. Сильная и целеустремленная женщина, что ни говори!».

Как отец получил другую квартиру, в которой они сейчас живут, Серега не знал. По всем канонам они не могли получить: «трешку» давали только, если дети были разнополые. Но получили. Причем в доме для руководства строительно-монтажного управления. Квартиры нетиповые, метраж очень даже неплохой.

«Хотя здесь понятно: батя стал уже главным инженером мехколонны!».

Пока отец строил карьеру и попутно отдыхал от жены, разъезжая по городам и весям Сибири, последняя плотно занималась воспитанием сыновей. Васильев не мог сказать, как воспринимал меры воспитательного характера со стороны матери его старший брат, Иван, но сам он все чаще вел себя как ёж — ощетиниться всеми иглами и фырчать погромче и пострашнее!

«Да чего там — Иван. Тоже, та еще зануда!».

Брат был старше Сергея на три года. Характер…

«Характер, ага. Поганый у него характер. Заучка и перфекционист, высокомерная скотина!».

Но и здесь Васильев чувствовал, что неправ. Иван был просто очень целеустремленным человеком. С самого детства. Учился так, что его всегда ставили в пример младшему. На Доске Почета школы висел. Решил заняться спортом, встал на лыжи и накатывал, и накатывал километры лыжни. На второй взрослый к десятому классу накатал.

«А здесь-то я его обошел!» — проснулось ехидство где-то внутри Васильева, — «Я-то на первый набегал. Правда, уже в техникуме!».

Отношения между братьями были сложными: если в школе старший всемерно заступался за младшего, поддерживал Сергея, то дома от подзатыльников и щелбанов, презрительных нравоучений пацана ничего не спасало. В общем, старший был всегда и во всем примером младшему.

«На хрен такие примеры!».

Окончив школу всего с двумя четверками, остальные пятерки, Иван поступил в шестьдесят девятом в Военно-медицинскую Академию в Ленинграде, на кафедру ВМФ.

«Так он в этом году должен заканчивать. Вот еще не хватало встретиться с ним дома, в Тюмени. Ничуть я по братцу не соскучился!».

Как только они переехали в Тюмень, мамаша решила приобщать младшего сына к культуре и отдала его в хореографическое отделение Дворца культуры, что был расположен неподалеку от места проживания семьи. Мнение мальчишки, понятно, никто не спрашивал. А уж сколько насмешек и издевок он вытерпел от окрестных пацанов — что ты! Хореография среди малолетней шпаны тогда не котировалась. «Балерина», «девчонка», «колготочник». Сереге рано пришлось учиться драться: сначала его колотили, потом и он чему-то научился. Но в десять лет его терпение лопнуло окончательно: это был его первый бунт в семье.

«Хорошо, что батя в тот момент был дома, иначе меня и слушать бы не стали. Но — выслушали, затем родители поругались немного между собой, потом досталось на орехи и мне!».

Однако выторговать хоть что-то он смог. С хореографией распрощался, однако было поставлено жесткое условие: аккордеон в том же Дворце Культуры. Стиснув зубы, пацан разучивал гаммы и этюды. Отдушиной стало то, что рядом располагался класс гитары. О, игре на гитаре он хотел учиться страстно! Ну как же — вон какие авторитетные пацаны, те, что по вечерам во дворе на гитаре бренчат.

Мамаша об этом поначалу не знала, это стало их с батей совместной тайной. Отец и оплачивал уроки гитары, поставив условие, что и аккордеон Серега не бросит. Впрочем, подполье с гитарой продержалось совсем недолго: чтобы научиться играть, заниматься нужно много, в том числе дома. И когда отец на Новый год подарил Сереге болгарскую «Кремону», матушка устроила форменный скандал. Как уж отец тушил этот пожар, история умалчивает.

Но ведь и учиться в школе было нужно. Хорошо учиться! И опять: «Ваня — то, Ваня — это», «Ваня — отличник, а ты — балбес!». Может, хоть это как-то объясняло отношение Сергея к брату?

«Да, было нелегко. Было сложно!».

Но еще сложнее стало тогда, когда Васильев-младший в шестом классе решил заниматься лыжами. Аргумент: «вон, Ванька же занимается спортом!», матерью воспринят не был. Но с подачи отца в доме появился лыжный костюм и неплохие ботинки.

Под неусыпным контролем матери, под ее раздраженным шипением, приходилось заниматься и тем, и другим, и третьим. В ущерб аккордеону, честно говоря. Ну и школьная учеба страдала, не без того. Времени на все это уходило — масса. Еще же хотелось и мячик с пацанами погонять, и за гаражами покурить, и на драку с соседями сходить.

«Ничего взрослые не понимают в проблемах детей. И никакой толерантности к детским желаниям!».

В общем, к окончанию восьмого класса он подошел с не лучшими показателями в учебе: не отличник, даже близко — нет. Но без троек закончил, без троек. Кое-как сдал экзамен по классу аккордеона, «отлично» по классу гитары. Фактически «на зубах» докатил до первого юношеского по лыжным гонкам.

«А что? Очень неплохие показатели для пятнадцатилетнего пацана, я считаю!».

Но «маман» так не считала и устроила сыну капитальную выволочку: сразу по всем фронтам. Вот тогда у Сереги окончательно созрела мысль о физкультурном техникуме. Действуя, как подпольщики в тылу врага, когда «гестапо» лютует нешуточно, забрали документы из школы. Отец дал Сереге две сотни рублей и отеческий поджопник: лети, голубь сизокрылый, если хочешь жить своей жизнью. Вот как-то так все оно и вышло.

Через десять дней, плавненько и без встрясок, сержант Васильев вывел взвод на «десятку». Не торопясь, но поспешая. Норматив… Какой норматив? В час пятнадцать уложимся — отлично! Побежали, побежали, побежали.

«Он сказал: побежали, и они побежали!» — из какого это мультика, вспомнить бы.

Добежали, но с трудом.

— Расслабились, желудки! — шипел на выстроившихся товарищей «замок», — Тащитесь, как мешки с дерьмом. Так. Полчаса на приведение себя в порядок. Потом построение и шагом марш на завтрак. После… Час перерыва и жду вас на спортплощадке.

— Серега, — негромко спросил Старостин, когда молодые зашли в расположение, — Тебя, случайно, капитан Кожухов не покусал? Чего-то ты перебарщиваешь, не кажется тебе такое?

— Миха… Мы-то через месяц-полтора уйдем, а молодые останутся. А если им снова такой изолятор выпадет, как прошлый раз? Пусть уж сейчас пот проливают, чем там — юшку.

— Ну да, помогли нам эти упражнения в том дворе… — цыкнул зубом Старостин.

— Можешь верить, можешь — нет, но помогли. Сильно помогли. Если бы не Кожухов с его «дрочкой», мы бы все там остались.

— Ага… Вадику тоже помогли, да?

— Вадим просто поскользнулся, понял⁈ Не повезло ему. Просто — не повезло! — зло оскалился Васильев.

— Ну-ну… — покачал головой сослуживец.

— Ты не «нукай», ты делай. Как я делай, и все!

А сам подумал: стоит ли сейчас, на финише, портить отношения со своими годками? Вроде бы и нет, но…

«Да ну нах! Как задумал, так и будет. Потерпят, недолго здесь осталось!».

— Старостин. Семенов. Исаев. Берете сейчас по пять молодых и вперед, на железяки. По кругу: «рукоход», турник, брусья, гири. Рассказ, показ и отработка.

Сам Васильев решил проверить, насколько он сдал за время вынужденного отдыха. Уже в техникуме для него подтянуться двадцать раз не было проблемой. Под «чутким руководством» взводного догнал этот показатель до тридцати.

«Даже тридцать пять, если быть точным!».

Двадцать семь, получилось. М-да… Сдал, сержант. После этого — брусья. Вообще-то, некоторые индивиды в их взводе и по сто двадцать раз отжимались от этих параллельных «палок».

Гири. Сергей не признавал ни рывок, ни толчок, только жим, плавный и небыстрый. Догнав до пятидесяти, решил остановиться. Хватит пока. Но заниматься нужно, это точно.

Потом вольная программа на турнике: выход силой — правая, левая; выход на две, раз, другой, третий. Подъем переворотом — чисто, без рывков. Сержанту вспомнилось, как полгода назад он соревновался с уходящим на дембель Серегой Никифоровым, тот тоже был большим любителем перекладины. Никифоров тогда сделал двадцать четыре подъема, а Сереге — двадцать семь. Но фофаны дембелю ставить было неловко, потому сделали вид, что и не было уговора.

Дальше каскад фигур, выполняемых на турнике: змейка, солдатская вертушка, скрепка, стул. Закончил горизонтальным флажком. Спрыгнул, мышцы изрядно забились и приятно ныли усталостью.

— Закончить занятия. Взвод, становись. Сейчас водные процедуры, привести себя в порядок. После обеда — час отдыха и в спортзал, приемы отрабатывать.

На ворчание подчиненных — «мы как будто в спортроту попали», Сергей не обратил внимания.

Как такового спортзала в батальоне не было, до такой благости командование не додумалось, либо ресурсы не позволяли. Потому капитан Кожухов смог выбить помещение в складском пакгаузе, с отдельным входом в торце строения. Силами взвода навели порядок: где надо подмазали, что возможно — побелили. Отдельной песней было то, как выбивали из тыловиков старые, потрепанные матрасы. Зато и место для занятий рукопашкой более или менее оборудовали. Даже некоторые тренажеры, из тех, что возможно сделать самим, изготовили.

Как и говорил взводный, ударной техникой сейчас не занимались. Упор делали на различные приемы защиты — от ножа, от палки, от захватов, от удушения. Плехов с удовольствием подумал, что Серега Васильев в этом деле если не дока, то очень и очень неплох: приемы выполнялись четко, уверенно и резко.

«Пригодится, точно. Сколько раз у Васильева-старшего бывали моменты, когда все это выручало? Много раз, не раз и не два — точно. Надо бы еще сплести с теми уроками, которые давал инструктор Илья в реальности. Там мы неплохо мордобоем позанимались!».

Перед отбоем сержант выловил в боксах автороты Миколу Игнатюка:

— Мыкола! А ну — подь сюды!

— Ну шо? — недовольно отозвалась задница водителя, выше пояса скрывающегося в недрах родного УАЗа.

— Шо, шо… Та ни шо! Подь сюды, тэбе казав. Або давно в «душу» не получал? Таки я тебе это обеспечу.

Сдавленно матерясь, Игнатюк ужом выполз наружу и хмуро уставился на Васильева:

— Ну шо?

Глядя на перемазанное маслом и солидолом лицо Миколы, Сергей присел и придурошно хлопнул себя по коленям:

— Ни, вы бачьте, який гарный парубок у нас тута робить! — потом выпрямился и, сменив тон, протянул:

— Пошли, разговор есть.

Когда зашли за угол бокса, туда, где стояла лавочка и «обрез», спроворенные «водятелами» из неизвестных далей, Сергей предложил:

— Перекурим?

Игнатюк, почесал висок, еще больше пачкая его грязными руками:

— Так ты же не куришь.

— За компанию и жид удавился. Ну давай, доставай свои блатные. Давай, давай… Стоп! Где у тебя сигареты, а то ты все перепачкаешь.

И сержант достал из внутреннего нагрудного кармана комбинезона водителя пачку болгарских «БТ».

— Ты посмотри, как богато живут наши маслопупы! Семьдесят копеек за пачку. Однако! Колись, хохол, ты за сколько родину продал?

И глядя на обескураженную физиономию Мыколы, Васильев от души рассмеялся:

— Ладно. Разговор есть, как я уже сказал. Мне тут нужно человеку подарок сделать. Две бутылки коньяка. Хорошего коньяка, не клопомора какого-нибудь. Смекаешь, Мыкола?

Игнатюк шмыгнул носом, вгляделся в огонек сигареты и пробормотал:

— А я тут причем?

«И опять чисто по-русски, без долбанного суржика!».

— Причем, причем… Коля, не тупи. Можно подумать, я не знаю, что у тебя возможности в любое время из части выйти. Да и достать ты тоже знаешь где.

— Так я же на ремонте сейчас стою! — возмутился водитель.

— Ой, я тебя умоляю! На ремонте он, видите ли, стоит. Не тяни кота за все подробности, Коля. В общем, вот тебе двадцать пять рублей. Десять процентов — твои. Но через два дня у меня должно быть две бутылки хорошего… Хорошего, Коля! Коньяка.

Игнатюк вздохнул, не отводя взгляда от сиреневой бумаги:

— Через Тамарку придется делать…

— Через какую еще Тамарку? — удивился Сергей.

— Да буфетчица из офицерского буфета.

Васильеву вспомнилась дебелая горластая бабенка, с обесцвеченным перманентом на голове.

— Да хоть и через Тамару, мне это сугубо параллельно.

— Так я же и говорю — десяти процентов мало. Эта курва точно себе трояк потребует.

— Ей трояк, тебе — два рубля. На двадцать рублей — литр «конины». Нормально, чё! — удивился Серега.

— Два рубля… — вздохнул Игнатюк.

— Мыкола… — начал злиться Васильев, — Не гневи бога: два рубля как будто с пола поднять — тебе мало? В общем, вот денежка. Через два дня жду коньяк. И имей в виду: он для Мурзина. Если хреновый коньяк притащишь, тебе же горько станет.