На следующий день после завтрака и обхода, его вызвали в ординаторскую. Придерживая рукой норовящие сползти пижамные штаны, покряхтывая от боли в теле…

«Как ты не крути, какими бы волшебными способностями не обладай, а для полного выздоровления все-таки нужно время. И двух дней здесь явно недостаточно: ушибы и ссадины, пусть и заживают ускоренными темпами, но… Ладно! Не такая уж и сильная эта боль, терпеть можно. Примерно, как от молочной кислоты в мышцах, когда позанимаешься в зале больше необходимого. А вот шлепанцы эти — это нечто, мать их так!».

Выходивший из ординаторской с весьма недовольным видом доктор окинул заинтересованным взглядом разноцветную физиономию Васильева и поспешил по своим делам. В довольно уютном помещении со столами и диваном, парня встретили…

«Парня встретила дружная, фронтовая семья. Всюду были товарищи, всюду были друзья!».

Товарищами, и уж тем более — друзьями, присутствующих назвать было сложно. Один лишь майор милиции был знаком Сергею. Майор Кумарин был замполитом их батальона. И надо признать, что, несмотря на все присущие политработникам закидоны, в полной мере имевшиеся в этом невысоком, полноватом офицере, как человек Кумарин был не так уж плох. Нормальный мужик, если сделать обязательную сноску на «бойца политфронта».

«Возможно, это потому, что майор пришел в батальон не из внутренних войск, а из милиции, а туда — в свою очередь — из территориальных совпарторганов. То есть, портупеей не испорчен, и морщина на голове не одна, от фуражки. Кстати, насколько помнит сам Васильев, как лектор, майор довольно интересный, знающий человек!».

Вторым присутствующим был незнакомый капитан из «зеленых». По всему виду, по выправке, а особенно — по невозмутимой, даже отрешенной физиономии, Васильев сразу заподозрил:

«Сдается мне, что это — „молчи-молчи“. Причем ранее Серега его никогда не видел, то есть, этот „истинный ариец“ из чужих. А вот откуда? Не из округа ли? А может, даже из Москвы?».

Третьим был довольно молодой — на вид лет двадцати семи — старлей в зеленой форме. И петлички на его вроде бы обычной армейской форме были интересные: щит и скрещенные за щитом мечи.

«А у особиста — обычные, общевойсковые!».

То есть, что? Правильно — скорее всего, старлей из военной прокуратуры.

«Да и общий вид „прокурорского“ — не по чину простому старлею иметь такую „наетую“ „будку“. Такие „ряшки“ либо у „военпрокуроров“, либо у „фиников“, сиречь — финансистов. Даже у тыловиков щекастеньких старлеев не бывает — не по сроку службы такие морды наедать!».

Эти размышления больше относились к опыту Сергея Васильева — старшего, но не нынешнего сержанта Васильева, и уж тем более — не к опыту Плехова, ибо последний о таком и не слышал вовсе, так как ни в войсках не служил, ни в органах милиции не работал.

— Ишь ты, как тебя, Васильев, разукрасили, — покачал головой замполит, — Но это — ничего! Синяки и шишки пройдут. Вот что жив остался — вот это хорошо. А то уж… Сначала-то… Говорили — совсем плох.

Замполит замолчал, как будто поперхнувшись под равнодушным, ничего не выражающим взглядом особиста, одернул китель и уже полным официоза тоном продолжил:

— А у нас к тебе разговор…

«М-да… Не военный человек майор Кумарин, не военный. Кто же со срочником так разговаривает? Вон капитан — представился так, что и непонятно, что за „ктан Тыр-быр-дырский“, а „ксиву“ предъявить — даже не подумал. Фразы строит — как дрова рубит: отчетливо, продуманно, ни слова лишнего, никаких „словесей“ развесистых!».

— Вам все ясно, товарищ сержант? — «это он ко мне обращается?».

— Так точно, тащ ктан! — вытянулся во фрунт Васильев.

— И что вы будете говорить на вопросы досужих граждан — где вами получены телесные повреждения? — «нет, ну морда у этого „молчи-молчи“ — Дольф Лунгрен отдыхает!».

— Телесные повреждения мной получены… При автоаварии, тащ ктан!

— Неплохо. А что за авария? — уставился на Серегу своими буркалами «Дольф».

— Мы грязное белье из части в прачечную возили. Вот в нас какой-то обормот на «газике» и въехал.

«Лунгрен» помолчал, видимо, прокатывая в мозгах эту версию, и кивнул:

— Вполне. Вот так и говорите тем, кто будет спрашивать. А сейчас… Распишитесь здесь, здесь… И вот здесь! — ткнул пальцем в несколько бумажек, которые и подписал Васильев.

После этого капитан враз потерял интерес к Сереге. А Васильев, мысленно почесав затылок, вдруг сам обратился к «молчи-молчи»:

— Тащ ктан! Разрешите обратиться к товарищу майору.

В общем-то — неправильно, и совсем наоборот нужно было сделать, но что-то говорило сержанту, что в этой случайной, временной, так скажем, паре офицеров никак ни майор Кумарин был старшим. Бог его знает, какое на самом деле может быть звание у этого особиста. Судя по тому, как майор покосился на «Дольфа», а тот, складывая бумаги в папку, машинально кивнул, Серега был недалек от истины.

— Обращайтесь…

— Тащ майор! Просьба у меня будет… Нельзя ли кого из наших попросить, чтобы в расположении собрали мои «рыльно-брильные» принадлежности и при оказии доставили их мне? А то — не умыться толком, ни зубы почистить. Да и трусы… В пижаме на голое тело ведь хожу.

Кумарин кивнул:

— Сделаем. Старшине вашей роты поручу. Завтра привезут.

Уже собравшись уходить, капитан как будто вспомнил:

— Да, сержант… Тут с вами хочет побеседовать следователь военной прокуратуры.

И кивнул на сидевшего по-прежнему молча старлея.

Но не успел старлей приободриться после убытия более старших офицеров, как в ординаторскую шумной гурьбой ввалились врачи.

— Так, товарищи… А вы что же — еще не закончили, выходит? — неприятно удивился один из медиков.

— Нет. Мне нужно допросить военнослужащего Васильева, — попробовал объясниться старлей.

— Нет, ну это выходит за все рамки! — развел руками доктор, — Вы, значит, будете выполнять свою работу, а мы, получается, должны ждать? Да вы пройдите в палату, там и разговаривайте.

— Допрос — это процессуальное действие, которое проводится конфиденциально… — начал было прокурорский, но медики уже не особо и слушали, принялись занимать свои места в ординаторской.

«Как-то не сильно-то они уважают толстоморденького старлея!».

— Этот молодой человек из триста седьмой, я не ошибся? — спросил у кого-то все тот же доктор, — Ага. В триста седьмой сейчас только один больной. И, насколько я помню, он сам в недавнем прошлом занимал весьма немалый чин в ваших структурах. Так что секретность ваша не пострадает, я думаю. Все-все-все, уважаемый — пройдите в палату. А нам… Нам тоже работать нужно.

Васильев, под конвоем изрядно рассерженного «страшного» прокурорского лейтенанта, вернулся к себе в палату.

— Вот, товарищ старший лейтенант, присаживайтесь! — «гостеприимно» повел рукой Серега.

Выбора у прокурорского особо и не было: стул в палате имелся всего один. Усевшись, старлей с укором уставился на соседа Васильева: дед сейчас читал газету «Известия» и на вошедших никак не отреагировал.

— К-х-х-а… К-х-х-а… — попытался привлечь к себе внимание старший лейтенант, — Э-э-э… Уважаемый! Не сочтите за труд прогуляться по коридору минуток десять: нам с вашим соседом нужно переговорить.

Дед как будто с недоумением посмотрел на «следака»:

— Нет… — проскрипел он, — И не сочту, потому как не прогуляюсь. Почки, знаете ли, шалят. А при таком неудобстве гулять мне крайне некомфортно.

— Но… — растерялся старлей, — Мне нужно провести некоторые процессуальные действия…

— Так проводи, я, что — мешаю? — хмыкнул больной.

Прокурорский вновь начал «закипать», физиономия его покрылась пятнами, прищурился этак… Якобы грозно. Что на его сугубо штатской, щекастенькой физиономии смотрелось забавно. Дед вздохнул, протянув руку, открыл прикроватную тумбочку и, достав оттуда «краснокожую книжицу», приказным тоном распорядился:

— Сюда иди, лейтенант… Видишь? Вот и успокойся.

Судя по озадаченной и даже несколько сконфуженной морде прокурорского, Васильев не ошибся: дед был явно не из простых. Поглядывая искоса на «доброго дедушку», а таковым Сереге все больше казался его сосед, старлей, усевшись наконец на предложенный стул, вытащил из портфеля кучу бланков и найдя нужный, приступил:

— Фамилия, имя, отчество… — и далее по до боли знакомой Васильеву-старшему процедуре.

Обдумав на тот момент линию своего поведения, сновидец завел шарманку: «привезли, выгрузились, построились, пошли». Совсем уж тупого-тупого служаку изображать посчитал излишним: хрен его знает, может, старлей не так уж глуп и сумел подготовиться к допросу, хоть сколько-то «пробив» личность допрашиваемого. Но, опять же, откуда простому сержанту знать, кто и какие распоряжения давал возле того взбунтовавшегося СИЗО? Сам-то он давно сделал вывод: причиной происшедшего стала архихреновая подготовка штурма. Ни разведки — хоть маломальской, ни анализа обстоятельств, ни изучение «контингента», ни знания объекта. Ни-че-го! И как подозревал Васильев, тому немало способствовали те два полковника, что явно командовали всей операцией — недаром у комбата был такой смурной вид. Но… Кто он такой, чтобы вываливать на следака свои соображения? Да и здесь же как? Говори поменьше, а то, неровен час, крайним окажешься. Многолетняя работа в милиции, опыт общения с не самыми законопослушными гражданами… И с прокуратурой многажды приходилось сталкиваться. Васильев-старший был матерым «полканом», на кривой козе не объедешь!

Лейтеха посмурнел в процессе допроса, видимо, понял: легко не будет. Однако решился выложить свой козырь:

— Что вы можете пояснить по поводу убийства подследственного Филипова?

— Кого? — опешил Сергей.

— Филипова. Подследственный Филипов, Захар Егорович, одна тысяча девятьсот тридцатого года рождения.

— Понятия не имею, тащ старший лейтенант, о ком вы речь ведете, — помотал головой Васильев.

«Значит, того сморчка, который арматурой размахивал, звали Филипов Захар Егорович? И я его все же кончил? Хорошо! Это — хорошо. Просто здорово, что я все-таки смог эту гниду на ноль помножить. Но… Вот эту радость от содеянного нужно спрятать подальше!».

— Ну как же… А вот допрошенные Касько, Игнатов и Флаух говорят, что именно вы боролись с Филиповым во дворе изолятора. Что упали оба… — напирал старлей.

«Дурилка ты картонная, а не следователь!» — развеселился про себя Васильев, — «Скажи еще, что они меня опознать могут. Ага… В той свалке! А мы еще — все одинаковые, в бушлатах, в „броне“ и касках. Да хрен там, кто кого опознает! Но надо отдать должное: за эти пару дней материал они уже накопали изрядный!».

— Вот вообще не понимаю, про кого вы ведете речь, товарищ следователь! — с самым честным видом заявил Сергей, — А кто все эти люди?

Старлей явно расстроился, физиономию скорчил — как будто лимон разжевал.

— Это все следственно-арестованные, которые в момент бунта содержались в СИЗО.

— Ага… Раз они что-то там утверждают, эти самые люди были в первых рядах, нападавших на военнослужащих нашей части, не так ли? То есть, фактически преступники, что покушались на жизнь и здоровье сотрудников милиции.

— Оценку их действиям даст следствие и суд… — со скукой в голосе протянул прокурорский, — Мы же сейчас ведем речь об обстоятельствах…

— Так-так-так… Если вы про того сморчка… Извините, тащ старший лейтенант, вырвалось! Если вы про ту с-с-суку… Ой, не хотел, честное слово. Если вы про того человека, что размахивал заточенной арматурой и тыкал ею в нас… То есть, в меня и моих товарищей…

Серега аккуратно почесал шрам на щеке, с притворным стоном потянулся и прижал руку к боку, где через низко расстегнутый ворот пижамной куртки, виднелись бинты.

— То — да, был там такой. Он больше всех на нас наскакивал. А так… Сами поймите, там такая сутолока была, толпа напирала, крик-шум… Мы защищались как могли. Ну да, нас с ног сбили. А когда и почему упал этот Филипов… Если мы вообще про одного и того же человека. Говорю же — сутолока, шум. Да и удары сыплются со всех сторон, попробуй тут запомни хоть что-то.

— Но Филипов упал рядом с вами…

— Там рядом со мной падали и мои товарищи! — чуть повысил голос Васильев, — Вот за этим я больше смотрел, а не на кого-то там… зэчка. И если эта мразь вдруг при падении наткнулась на свою же заточку… Видно, бог не Яшка… Хотя здесь скорее: бог шельму метит. Вот он и пометил — от души!

— Какой — бог, сержант, вы же комсомолец! — опешил следователь.

— Да это просто присказка такая, товарищ старший лейтенант. Просто присказка. Вы же и сами, наверняка ее слышали.

— Присказки у него еще… — пробурчал старлей.

Чуть успокоившись, следак вновь попробовал вести ту же линию:

— И все-таки… Как мне известно, у вас резанная рана щеки и такая же — на левом боку. Вы помните, кто и при каких обстоятельствах ее нанес?

— Угу… Этот мудак… Извините, этот Филипов и нанес.

— Ага… То есть, в сутолоке вы увидели, что удары заточкой нанес именно Филипов?

— А там больше ни у кого заточек не было. Палки разные — были, даже куски арматуры были, но с заточкой… Точнее, даже с целым копьем из заточенной арматуры, был только один человек. И понятно, что когда я почувствовал боль от пореза на лице, то огляделся и увидел, кто представляет наибольшую опасность…

— И что же вы сделали? — подался вперед следователь.

«М-да… Язык мой — враг мой! Говорил же себе — поменьше болтай, а здесь, получается, я имел время и возможность оценивать уровень опасности. Нехорошо!».

— А ничего не сделал: сбили меня с ног, упал я. А потом ногами месить начали, я сознание и потерял.

— То есть…

— То есть, понятия не имею, как, когда и при каких обстоятельствах упал этот Филипов. А может, его сами зэки и прирезали? Может быть, он с кем в конфликте был?

Старлей откинулся на спинку стула и со злостью уставился на Серегу.

— К-х-а… К-х-а… Ты, старший лейтенант, чего на сержанта-то наседаешь? — проскрипел со своей кровати дед, — На что его раскручиваешь?

— А вас, тащ полковник, я попросил бы не вмешиваться! — взвился было следователь.

«Точно! Полковник он. Ну, я же предполагал!».

— Ты на кого голос повышаешь, лейтенант? — вроде бы тихо, но очень весомо протянул сосед, — Ты совсем, что ли, нюх потерял? Ты берега-то не путай. А то возьму вот и позвоню вашему Сизову. А то и Тихонюку. И уедешь ты, товарищ следователь, песцов пересчитывать… Куда-нибудь в солнечный Магадан.

Следователь заткнулся и весь как будто опал. Последующий допрос не затянулся: старлей быстренько набросал все, что сообщил Васильев. Один фактаж, без каких-либо оценок и попыток анализа: мал еще чином сержант, чтобы действия вышестоящего руководства оценивать.

«Ага! И анализы проводить!».

Когда весь взъерошенный прокурорский убыл, Серега, чуть помедлив, поблагодарил соседа.

— Пустое! — отмахнулся тот, — А ты, сержант, болтай поменьше, думай, что и кому говоришь.

— Так это… Тащ полковник… Я это… Я тогда испугался сильно, в последний уж момент. Думал — все, капут совсем. А когда здесь, в больнице очнулся, прямо вот… Как накатило — так жизни обрадовался.

Дед хмыкнул, глядя в потолок:

— Это-то и понятно.

Потом они пообедали. Молча. Затем — тихий час, который Васильев, сам того не ожидая, выполнил неукоснительно: упал и продрых, пока не разбудила медсестра.

«Перенервничал, однако. Потом расслабился, вот и отпустило меня в сон!».

— Задницу готовь, товарищ военнослужащий. Уколы буду делать.

Сосед по-прежнему на контакт особо не шел, как будто и не было его вмешательства в действия прокурорского, не было той поддержки сержанта Васильева. Все ограничивалось дежурными: «Доброе утро!», да «Приятного аппетита!».

Как и обещал майор Кумарин, на следующий день его позвали к посту дежурной медсестры, которая сунула Сереге трубку телефона:

— С первого этажа звонят, с поста. Пришел к тебе кто-то.

— Х-м-м… Так может, я это… Спущусь, а? Там сослуживцы мои, наверное, приехали. Просил я их привезти мне мыло там, зубную пасту и прочее.

Медперсонал отделения госпиталя, где сейчас излечивался Васильев, не видел, в каком состоянии его привезли изначально, оценивал больного по его нынешнему виду. А вид — что? Ну да, побил кто-то солдатика, синяки присутствуют во множестве. А так — ничего серьезного. Дежурная подумала секундочку и разрешила:

— Только аккуратнее там… По лестнице пойдешь — за перила держись, не хватало тебе еще и по ступенькам сбрякать.

В вестибюле первого этажа Сергея встретил старшина роты Мурзин. В СМЧМ надо признать, с этими званиями… Звания-то соответствовали армейским, ведь к внутренним войскам батальон относился. А значит — что? Правильно говорить — прапорщик Мурзин, ибо и был тот самый Мурзин именно прапорщиком. Но в милиции, в отличие от войск, звания прапорщика пока не было, а посему на форме старшины роты присутствовали погоны старшины.

«Это чтобы враги запутались, не иначе! Но путаются почему-то именно молодые солдаты, только что призванные в часть!».

Мурзин и подобные ему военнослужащие предпочитали, чтобы их называли именно — прапорщик. Многие из молодых салаг на это дело, то есть именно на погоны, «покупались», но «не верь глазам своим». Мало ли что погоны с широкой продольной полосой? На самом деле это тот самый страшный зверь, что «Есть такая профессия — Родину расхищать!». И нарываться на обиду старшины роты — чревато, ибо может случиться как в том анекдоте:

— И ничего, Василий Иванович, мне за это не будет?

— Точно, Петька! Ничего тебе не будет: ни коня, ни сабли, ни бурки!

Чем среди прочего, отличается старослужащий от «молодого, необученного»? Правильно! Старослужащий от салаги отличается хорошими отношениями со старшиной. В данном случае — с прапорщиком Мурзиным. А Серега Васильев был правильным старослужащим, потому с этим «сверчком» был в нормальных, подчас даже — в деловых отношениях.

Сам по себе товарищ прапорщик выглядел… Как прапорщик. Лет сорока, коренастый, с чуть заметным брюшком, с испещренным уже видимыми морщинами лицом, с умудренным взглядом того, кто в цирке давно уж не смеется.

— Здрав-жлав тащ прапорщик! — выпрямился сержант, отдавая дань уважения более старшему по званию и по опыту… Да что там? По-житейски более мудрому человеку!

— Привет, Васильев! — кивнул старшина, внимательно разглядывая Серегу, — Нет, ну горазды же болтать наши люди. А говорили-то… Вроде как почти мертвого увезли. А я вижу — вполне нормальный солдат, этот сержант Васильев. А что синяки… Помню, был я в молодости в отпуске, в родном колхозе… Эх-хе-хе! В общем, застукал меня как-то кум со своей женой. На сеновале, как водится. Нет, ну куму-то я тогда сопатку поправил. А чего? Он же один был. Вот потом он еще братовьев своих позвал. Так тогда у меня синяки были не в пример хужее, чем у тебя.

— Ото ж, товарищ прапорщик! — кивнул Васильев, — Вот и я говорю — хрен они все дождутся, чтобы на моих поминках киселя похлебать!

Когда Мурзин передал Сереге довольно скромный узелок с личным имуществом, Васильев озвучил свою просьбу:

— Тащ прапорщик… Просьбишку имею: меня тут в реанимации встретили как родного, отнеслись с пониманием. А один доктор — прямо кудесник — даже нос выправил.

Васильев осторожно потрогал упомянутый шнобель.

— А то видели бы вы, товарищ прапорщик, какой пятак навели мне эти гостеприимные черти из СИЗО города Н-ска. Тут не то, что девки, я сам на себя в зеркало смотреть боялся.

Мурзин внимательно посмотрел на Васильева:

— Х-м-м… Нос как нос. Даже вроде бы прямее стал. Он же у тебя ломаный был, насколько я помню.

— Так, а я о чем? Вот я и думаю: надо бы медиков из реанимации как-то отблагодарить.

— Резонно! — кивнул старшина, — Медицина — дело такое — к ним, конечно, лучше вообще не попадать, но если уж попал, если уж помогли — скупиться не стоит. Что думаешь?

— Да есть у меня у каптера нашего заначка — родители присылали, я-то думал парней на «днюху» угостить… Тортик там, газировка. Но раз так уж вышло… Не могли бы вы, тащ прапорщик, как будете попутно двигаться, купить бутылку коньяка и коробку конфет.

— Х-м-м… Нормально! — кивнул Мурзин, — А в какую цену коньяк и конфеты планируешь.

— Ну… «Двин» тут вряд ли найдешь, а хороший армянский… Звезд на пять, а лучше — КВВК, ну и конфеты — что-нибудь получше.

— Запросики у тебя, однако, — покачал головой старшина, — Ну да, ладно. Есть у меня один знакомец, сделает. Ты сколько тут еще будешь лечиться?

— Так кто ж их, медиков, знает? — пожал плечами Васильев.

— Значит, лучше побыстрее, — подумал вслух Мурзин, — Завтра… Край — послезавтра завезу.

— Ага, заранее — спасибо! С меня, так сказать, причитается. А что там у нас в батальоне, тащ прапорщик?

Старшина поморщился, как от зубной боли:

— Да что там может быть? Понаехали всякие, землю сейчас роют. Комбат, как я понимаю, крайним останется. Ну да, то не нашего ума дело.

— Эт-точно! А мне, выходит, надо подольше здесь поваляться, — задумался Серега, — Пока эти «понаехи» не уберутся.

Старшина хмыкнул на новое слово, уточнил:

— Да вряд ли они больше недели проторчат. Им тоже не улыбалось надолго от места службы отлучаться.

— Тогда — неделю, а лучше десять дней. Спасибо, тащ прапорщик! Буду вас ждать.