Проблема образовалась сразу на въезде в отделение госпиталя. Буквально — в дверях из теплого перехода. Вида эта проблема была монументального: затянутая в кажущийся ей тесным халат дама весьма немалого роста, так как взирала на «перевозчиц» Васильева сверху вниз. И взирала она нехорошо: эдак инспектор санэпидстанции может взирать на собачью какашку, увиденную на территории инспектируемого детского учреждения.

— Стоять! — негромко, но очень весомо скомандовала дама, — Это чего вы к нам заехали? В переходах заблудились, что ли?

— Нет, — буркнула в ответ «передний привод» Серегиной каталки. — Сказали нам: катите его в госпиталь, вот мы и прикатили.

«Врач сказал: в морг! Значит, в морг!» — хмыкнул про себя Васильев.

— К нам? В госпиталь? — удивилась дама, — Точно не перепутали?

— Вот! — вспомнила вдруг передняя и подала даме какую-то бумажку.

— Т-а-а-к… Постойте-ка здесь. Видно, ошибка какая-то… — и дама, строго зыркнув на чужих медичек, как будто пришпилив тех к полу, отправилась вдаль по коридору, к медсестринскому посту.

— Вот ведь зараза какая, эта здешняя старшая, — пробормотала задняя медсестра, — Не дай бог с такой старшей медсестрой работать.

— И не говори… — негромко ответила ей передняя, — Я бы сразу перевелась. Вот про нашего «зава» говорят, мол, строгий. Вроде бы и да, но как с такой вот столкнешься, так сразу понимаешь — ничего подобного, наш заведующий — просто душка.

Про себя Васильев тоже отметил, что старшая медсестра на него как на пустое место взглянула, вроде и внимания не стоит.

«Да уж… Сдается мне, что тут чаем лишний раз не угостят, а уж про стопку коньяка и говорить не приходится. Это не старшая медсестра, а какая-то… Фрекен Бок, вот! И сколько же мне здесь лежать?».

Из памяти Васильева-старшего что-то ничего не припоминалось, но это-то было и понятно: там все сейчас происходящее было в далеком прошлом. Вроде бы отлежал Серега здесь недели две, что ли. Никакой конкретики!

— Пошли… — буркнула передняя медсестра, — Вон, видишь — рукой машет.

Когда носилки с Васильевым подкатили к посту, старшая с очень недовольной физиономией продолжала разговаривать с кем-то по телефону:

— Да. Да, я поняла. Хорошо. Но это… По-моему, это какая-то полная ерунда. Да, вот еще: в какую палату его класть? Не слышу… В какую?

С трубкой в руке дама подняла голову и удивленно уставилась на Серегу:

— Еще раз — в какую? В триста седьмую? Это не может быть ошибкой? Хорошо, хорошо, я поняла.

Старшая положила трубку и уставилась на Васильева. С неприязнью уставилась и с непониманием, вроде как с вопросом: «что же это за зверушка такая, совсем непонятная?».

Потом, как будто очнувшись, скомандовала:

— В триста седьмую его!

Уже позднее Васильев понял, чем было вызвано недоумение старшей: палата под номером триста семь была для старшего командного состава. От полковника и выше. А Васильев на такового никак не походил.

С любопытством Серега поглядывал по сторонам. Вроде все обычно: крашенные до середины светло-голубой краской стены, выше — побелка; бетонный, а точнее — мраморной крошки пол, залитый в виде некоей абстрактной геометрии. Однако на посту мебель посимпатичнее, напротив поста что-то вроде зоны рекреации — довольно большой холл, со стоявшими здесь диванами и креслами, телевизор на тумбе в углу, горшки с цветами и декоративными деревцами. Даже картины на стенах промелькнули. Его доставщицы явно старались убраться отсюда побыстрее — чуть не бегом докатили носилки до двери в дальнем краю коридора.

«А палата-то и впрямь непростая, на трех человек всего. И дверь сразу от входа слева: не иначе как санузел. Блатная палата. Но я-то не блатной. Значит — что? Похоже, поступила команда: спрятать меня получше, чтобы поменьше глаз видело. Спрятать, а потом побыстрее выпихнуть в часть. Ну, это согласуется с моими планами — не хрен мне здесь делать!».

Своего единственного соседа по палате Васильев разглядеть не успел: тот вроде бы и посмотрел на вновь прибывших, но потом, потеряв интерес, повернулся к стене и, укрывшись с головой одеялом, как будто уснул.

— Это чего еще? Он у вас голый, что ли? — спросила у медсестер «Фрекен Бок», — А где его одежда?

— Так не было одежды, — пожала плечами одна из медсестер, — В приемном надо спрашивать. А у нас вы сами знаете, ни халатов, ни пижам не выдают. Теперь это ваша забота…

— Это же солдатик, из воинской части. Ну, из тех, что позавчера привезли. У него вся форма в негодность пришла… — добавила вторая.

«Фрекен» поджала губы, помолчала и буркнула:

— Разберемся. Перекладывайте его на кровать.

— Да я и сам могу… — попытался «вякнуть» Васильев.

«Я солдат еще живой!».

Однако медсестры быстренько уложили его на кровать, укрыв простыней, после чего попытались смыться, прихватив каталку.

— Стоять! — рявкнула местная «домомучительница», — История болезни — где?

— Вот… — пискнула одна из медсестер и подала старшей нетолстую подшивку бумаг, что запуталась было в одеяле, на котором доставлялся «ранбольной».

— Свободны… — «милостиво повелевать соизволила» дама, сопроводив слова величественным кивком.

Выданная Васильеву пижама была явно не нова, но выстирана и даже отглажена.

«А что и куртка, и штаны заметно коротки, так то не проблема. Так, мелкое неудобство. Широковата она мне, но зато байка мягкая, уютная даже!».

Вот кожаные шлепанцы модели «Ни шагу назад!» заставили недовольно поморщиться: были побольше, чем надо размером, и растоптаны вдрызг, отчего на ноге держаться категорически не желали, так и норовя свалиться при каждом шаге. Чтобы больной от медиков не убежал, стало быть!

«Как говорится, „жить стало лучше, жить стало веселее!“. Посмотрим еще, как здесь кормят!».

Кормили, если честно, неплохо. Поданный на обед гороховый супчик был хоть и жидковат, но на вкус — вполне. Пюрешка с неким гуляшом тоже зашла на «ура». На третье — компот, как водится, из сухофруктов.

Надо сказать, что обед Васильеву и его соседу, худощавому деду лет семидесяти на вид, привезли в палату. Привезла молоденькая санитарка, шустро расставившая тарелки по прикроватным тумбочкам. На взгляд Сереги, была санитарка хоть и молода, но вида не имела: мелка и худа. Этакая сикотуха! То есть, мелочь, внимания не стоящая, нечто суетливое и бестолковое. Опять же, судя по взгляду санитарки, брошенному мельком на парня, Васильев ей тоже не приглянулся.

«Ага, приглянулся бы, как же! Морда сине-багрово-желтая, шрам опять же. Опухоль хоть и начала сходить, но… Красавчик, одним словом!».

Перед обедом военнослужащий вежливо представился своему соседу:

— Меня зовут Сергей. Сергей Васильев…

— Яков Кузьмич… — буркнул в ответ дед.

Кроме вежливости, Серегой двигало и некоторое опасение: если палата не для простых — в каком чине и звании пребывал сосед? А то, что дед явно и давно закончил службу, так у таких отставников вполне могут быть очень даже серьезные и непростые сослуживцы помоложе, подчиненные, ученики — как ни назови.

«Самое время разобраться, в кого я попал. Время… Время понятно. Хотя непонятно, на кой хрен мне все это снится? Ну да, ладно. Поживем, увидим, как жили наши родители, что тоже неплохо. Так сказать — своими глазами. А то в интернетах срач стоит — мама не горюй! Одни вещают, что все было плохо, прямо вот — „тюрьма народов“; другие — что реки текли молочные, с кисельными берегами. Полагаю, что истина, как всегда, где-то посередине. Вот и оценим!».

Разобраться с тушкой, в которую попал Плехов…

Серега Васильев, как уже было сказано, двенадцатого апреля одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения. СССР, Сибирь, семьдесят пятый год.

«Х-м-м… Надо признать, с реципиентом мне повезло. Не детдомовский какой-нибудь пацан, то есть база у парня — очень даже ничего, не с нуля начинать!».

Сергей Николаевич Васильев родился не с золотой ложкой во рту. Он не был ни сыном члена Политбюро, ни внуком легендарного большевика, соратника Ленина. Нет, нет… Даже рядом нет, но…

«Скажем так — не с золотой ложкой во рту, но с серебряной!».

А как еще назвать того, чьи родители являются пусть и областной, но все же номенклатурой? Отец Сереги — главный инженер передвижной мехколонны, без пяти минут директор оной. И мехколонна эта — ни разу не мелкое предприятие в глухом углу какого-нибудь мухосранского района Западной Сибири. Структурное подразделение «Строительно-монтажного управления» под номером «один» в Тюменской области. Организация сия весьма велика, возводит объекты самой разной направленности по всей Сибири, начиная от Крайнего Севера и до… И в Казахстане объекты имеются. Причем объекты именно разной направленности, недаром парень не раз слышал от отца, что СМУ это часто называют СпецСМУ. Нет, именно объектов военного назначения не строят, но вот инфраструктуру вокруг таковых — вполне и часто. А что есть транспортная составляющая в любой строительной организации? Транспорт в таком деле есть — все! А потому и папашка Серегин — человек довольно известный среди строителей, да и не только строителей. Не только в Тюменской области, но и как бы не в масштабах всей Западной Сибири.

«Неплохо, неплохо. Как там говорилось в одном забавном рассказе? 'Нормально, Георгий? Отлично, Константин!».

Мамаша… С мамой у парня все было тоже очень и очень неплохо. В семьдесят пятом году, в СССР, иметь маму — заместителя главного бухгалтера Управления торговли Тюменского облисполкома… Скажите — плохо? Да нет, не скажите вы такого. Потому как это неплохо. Это, можно сказать, очень неплохо!

Только вот… Только вот сам Серега почему-то это не ценил. Сволочь? Свинья неблагодарная? Да нет, вполне адекватный типус, этот Васильев. Просто характер такой, «поперечный». Оглядывая земной путь Сергея Васильева… Из той, второй папки, где «от сих пор и до самой смерти».

«М-да… Серега-то был этим… Как его там⁈ Дауншифтером, вот!».

Пусть здесь и сейчас не знают пока, кто это такие и чем они занимаются — дауншифтеры эти самые, но Плехов-то — знал. А потому и отчетливо употребил сей термин по отношению к реципиенту. Характер у Сергея Васильева был — как говорил не раз папа-Васильев — в маму. Упрямый и несгибаемый. Что в голову себе вобьет — хрен, чем выбьешь!

«Батя… Х-м-м… Батя? Батя… А почему бы и нет? К тому же самому Васильеву-старшему нравится, когда младший сын его так называет. Потому именно — батя. Так вот, батя говорил, что родители мамы, а также все ее предки из казаков!».

Северный Казахстан, ранее называемый Барабинскими степями, в свое время принял к себе очень немало выходцев с Дона. Получилось Сибирское казачье войско. Вот эти-то казачки, те из них, которых не «уконтропупили» в период Гражданской войны и несколько позднее, и проживали сейчас в тех краях, откуда родом Васильева, в девичестве — Преженцева, Клавдия Сергеевна.

«У бати с родичами мамы откровенно не сложилось. С самого начала их совместной жизни. Батя-то сам — из переселенцев на юг Омской области. Из крестьян европейских губерний России. А когда это „казара“ хорошо относилась к „русскому мужичью“? М-да уж… Времена изменились, а вот гонор казачий — нет, так и отзывается в потомках, выявляя себя изрядным снобизмом, заметным высокомерием и пренебрежением к „прочим“. И упрямством, конечно же!».

Вот так и бывает в жизни: живут фактически по соседству люди, и вроде бы они вполне похожи, на одном языке разговаривают, а копнешь чуть глубже… Так что родичи Николая Тимофеевича Васильева, отца Сергея — с юга Омской области, из крестьян, а родные Васильевой Клавдии Сергеевны — с Севера Казахстана, из казаков. И те и другие — по паспорту русские, а вот не сильно-то роднятся меж собой. И даже то, что самого Сергея назвали в честь деда, отца матери, одна сторона приняла благосклонно, вторая — с плохо скрытым недовольством.

«Да бог с ними! Монтекки и Капулетти, блин! Что с Серегой-то?».

А Серега, в отличие от старшего брата — который пошел по характеру в отца — был, по свидетельству родных, с пеленок дитятей упрямым и своевольным. И многажды, и регулярно применяемый метод воспитания — кожаный ремень, помогал только до поры. Потом… Нет, Серега не пошел по наклонной, но своеволием не раз заставлял мать демонстративно пить валерьянку и корвалол.

«А батя-то внешне поддерживал мать, но посмеивался, когда та не видела!».

Учился он в школе хорошо, но… После восьмого класса фактически сбежал из дома, поступив в Свердловский физкультурный техникум.

«А чего? К тому времени парень вполне набегал до первого юношеского по лыжным гонкам. Но мать-то… Мать-то планировала сыну высшее образование! Желательно — торговое, как у нее самой, но и строительное или автомобильно-техническое, как у отца — тоже неплохо. А здесь — бам-с! Такой демарш!».

И в армию ушел, не послушавшись мамашу, которая предлагала «решить вопрос», благо знакомства позволяли.

«Это она еще не знает, что Серега планирует после армии снова сбежать из дома, уехав куда-нибудь в городок поменьше. И работу, точнее — службу, уже выбрал. Нет, ну, уйти на пенсию в звании полковника — не „карьера всем на зависть“, но вполне достойно, вполне!».

Опять же… Сергей не был совсем уж бессребреником и альтруистом и понимал возможности родителей. То есть, помощь от них принимал, особенно потом, когда мать все же смирилась с выбором сына. С выбором и стези, и семьи. Да, мамаша и здесь пыталась влиять. Ну, как — пыталась? Даже влияла.

«Здесь Серега чего-то слабину дал!».

Хотя понять парня было можно. Дочь маминой подружки, Софочка Коган — после первого брака… В девичестве она была Емельяненко. Да, Софья была очень уж сильным аргументом. Для Сергея. На тот момент.

«Красотка, чего уж там! То ли Светличная, то ли Кустинская — по типажу. Яркая, умная стерва. Тоже из „торгашей“, как и мама. Ну и блядь отменнейшая — по жизни. Хотя… Нет, я бы не так сказал. Блядь — это по воспоминаниям самого Васильева, очень уж он зол в свое время на нее был. Если по впечатлениям моим, Евгения Плехова, то Софья вполне вписывалась в модель поведения молодых женщин — только уже из двадцать первого века. Красотка строила свою жизнь, как она это понимала. Достаток — прежде всего. Связи, знакомства. Муж — послушный и симпатичный. Потом, попозже — дети. А что блядовала — так это не блядство, а умение вовремя понять — с кем сейчас нужно „возлечь“. Чтобы выгоду получить, чтобы жизнь получше наладить!».

Серегой она до поры до времени была довольна.

«Ага. Драл ее регулярно и со всем прилежанием!».

Опять же — высокий, красивый, спортивный. В компании не теряется. И в меру жесткий — для неприятных окружающих. Самец, одним словом. Ну, а когда их, молодых оперов, чуть не «приняла» прокуратура…

«Ну да, опера тоже люди. И им иногда хочется пивка попить в пивбаре. А то, что в той пивнушке „синева“ эта появится, и барагозить урки начнут, кто же знал? Х-м-м… Сломанная челюсть у одного молодого „сидельца“. И еще парочку помяли изрядно… А прокурорским тогда нужно было „палку“ срубить на „ментах“. Тоже — кто мог знать, что „звезды так сойдутся“?».

Как ни пыжилось тогда оперское начальство, но прокуратура требовала крови: закусило их, «око государево». Поэтому одному оперу пришлось уволиться, чтобы получить условный срок, уже будучи «на гражданке».

«Чтобы статистику УВД не портить!».

А еще двоих, включая Васильева, начальство попрятало по «дальним аулам». Так, Сереге пришлось вернуться в Кировск, небольшой районный центр Тюменской области, где он и начинал милицейскую карьеру в должности участкового инспектора, сбежав после армии от упрямой «маман», ибо та наперед знала, что требуется младшему сыну. И вот здесь-то он и прожил всю свою оставшуюся, не такую уж и короткую жизнь.

«И что характерно — был вполне доволен ею, жизнью этой. Бывает же так: отказываешься от заведомо выгодных предложений, от карьеры — уж это отец и мать Васильеву могли устроить, тянешь лямку долгие годы, под конец службы получаешь должность начальника райотдела и звание полковника. Да даже не это главное! Для Сереги вся эта жизнь вполне укладывалась в понятие — „нормально“. Он был доволен! Жена, двое сыновей, дом. Друзья и хорошие знакомые. Привычная работа — пусть не особо благодарная, но — нужная, чего уж там. Счастливый человек? А почему — нет? Скорее всего — да. Так что не буду я влезать в жизнь Васильева, пусть идет как идет. Только вот этот первый брак и сам перевод из Кировска в Тюмень — на хрен не нужны. Нет, Софью можно „оттоптать“ при случае, здесь кто против — баба-то она смачная, чего там. А уж мастерица в делах постельных– ой-ой-ой! Только зачем для этого жениться?».

Васильев, он же — Плехов, поворочался на кровати, пытаясь выгнать из памяти вдруг всплывшие образы первой жены. Образы уходить не желали, навязчиво цепляясь… Цепляясь. Было у Сереги, за что цепляться, было! Об этом ему и Софья, да и прочие дамы не раз говорили. Сновидец негромко про себя фыркнул:

«Х-м-м… Да, с этим делом мне определенно повезло: здесь Серега Васильев природой был наделен неплохо. Размер не главное? Это вы другим говорите!».

Да, Васильев в своей жизни монахом не был. Совсем не был. Пусть после второй женитьбы и не искал приключений целенаправленно, но…

«Не ты выбираешь присягу, а присяга выбирает тебя!».

Приключения его сами находили. Пусть и сдерживался, и уже не бросался на каждую симпатичную дамочку, как голодный пес на кусок хлеба, но…

«Черт! Точно — выздоравливаю. По шевелению в нижней части пижамы явственно ощущаю. Вот только другая напасть — а как? Точнее — с кем? М-да… И „где“ — тоже актуально!».

Проделав дыхательную гимнастику, провентилировав легкие, парень немного успокоился и решил:

«Так что выздоравливаем, идем на дембель, немного погуляем дома и — вперед, к милицейской карьере. В Кировск? Х-м-м… А почему — нет? Васильев там состоялся как человек, обрел не только семью, но и малую родину. Даже какая-то ностальгия в его памяти присутствует. А что городок совсем невелик — так и что с того? Не у всех, видимо, есть эта тяга — переезд в большой город, к „благам цивилизации“. Как видим, и по-иному бывает!».

Васильев, надо признать честно, город Тюмень не особо-то и любил. Да и своей родиной не признавал. Не нравился ему, выходит, этот город. Да ему и другие большие города не особенно нравились. Суета, шум, экология хреновая, опять же.

Свердловск? Нет, так-то интересный город, с историей. Опять же — рабочий, что накладывает свой отпечаток.

«Ага! Бывало, так „наложит“, в лице юных горожан учащимся техникума, что просто — ой! Потом и мы научились сбиваться в стайки и тоже „накладывали“. Дальше как-то смогли притереться. Но город — он и есть город. Как говорил Немец в одном фильме: город — страшная сила. В общем, Ё-бург в целом Васильеву тоже не понравился, если вспоминать!».

Омск, где Сергей учился заочно в Высшей школе милиции, поначалу пришелся по душе парню. Чем? Был это тоже сугубо рабочий город, как и Свердловск, со статусом закрытого — «оборонка» же! В восьмидесятые было заметно, что власти стараются облагородить город, приукрасить его. Зелени много, за зданиями следят, новые строят, порядок поддерживают. Множество учебных заведений, по факту молодежный город. Вот потом, бывая в Омске уже в девяностых и позднее, сильно разочаровался: в экономике разруха, на улицах бардак, дороги «убитые». И масса, просто чрезмерное количество всякого рода «суперпупермегамаркетов», «торговых центров» и прочих лабазов. И реклама, реклама везде — растяжки, несуразные баннеры и плакаты с разным, порой откровенно глупым содержимым.

«Нет, такой хоккей нам не нужен!».

А в том Кировске… Утром встанешь — воздух волшебный, чистейший! В частном секторе — а это восемьдесят процентов территории городка — петухи орут, как в деревне. Собаки перегавкиваются, перекличку проводят. Коровы в стайках мычат, хозяек зовут на утреннюю дойку. Думаете, сарказм и издевка? А вот и нет, Сереге старому это и впрямь все нравилось.

И все рядом, пешком дойти можно. Ну, почти везде, все-таки городок вытянут вдоль поймы Аяна — это речушка такая, приток Тобола — почти на десять километров. То есть, дойти-то можно, но небыстро.

А леса вокруг? Грибы, ягоды. Да и просто отдых, прогулки — уже хорошо. Рыбалка, опять же… А Васильев со временем стал заядлым рыбаком. Нет, не с удочками на зорьке посидеть, хотя и это тоже, а с сетями или неводом на озеро выехать.

«Озер там — полно!».

Браконьерство, говорите? Ну как сказать. В месячник, когда рыба икру мечет — да, но Васильев с друзьями это соблюдал свято, в это время на воду — ни ногой. И потом… Они же не выскребали водоемы начисто. И размер ячеи, что в неводе, что в сетях — тридцатка, не меньше! Да и не нужна была им рыба в промышленных количествах. Две, три тони́. Ладно, пусть — четыре! А потом — костер, уха, чаек на ночь… Опять — ладно! Перед чаем, под уху — по паре рюмок, для аппетита. Но потом-то все же — чай!

Да и люди там, фактически в деревне — куда проще, лучше городских. Культуры в них, может быть и поменьше, но честнее они, более открыты, без камня за пазухой.

«Так что — решено, едем в деревню! 'В деревню, в глушь, в Саратов!».

Васильев-Плехов усмехнулся про себя:

«А девки — они и в деревнях водятся в нормальных количествах. По крайней мере, сейчас, пока девяностые и последующие не начнут „выметать“ молодежь из глубинки с мощью промышленного пылесоса!».

«Уеду, уеду в деревню. Корову куплю непременно…» — всплыла в голове какая-то песенка.