Везли их довольно долго. Движение в большой колонне, это, вообще-то, ни хрена не «Формула-1». Скорость — километров сорок, пятьдесят в час, вряд ли больше. Солдаты, одетые в серые бушлаты, бронежилеты поверх последних, зимние шапки и шлемы СШ-68 поверх тех, через некоторое время успокоились, бурные обсуждения предстоящего постепенно прекратились. На мартовском солнышке тенты машин немного нагрелись, а потому служивых сморил сон. Лишь ноги, обутые в юфтевые сапоги — а в СМЧМ «кирзы» нет вовсе — немного мерзли от досок пола. Но это не беда, ежели умеючи: ставь ногу на ногу, да меняй ногу вовремя — всего делов-то!

Уже на въезде в городишко колонну остановили и последовала долгожданная команда: «К машинам! Пять минут на оправку!». Честно говоря, зассали снег напрочь. Да он и был-то уже ноздреватый, грязный, изрядно подтаявший под пусть и несмелым пока мартовским солнышком.

Далее колонна двигалась со скоростью пешехода: кружили-крутили по каким-то промзонам, частному сектору и не очень определяемым окрестностям. Наконец, встали. Снова: «К машинам!».

Ротные рявкали голодными тиграми, взводные суетились и матерились. Построились, приняли команду «Смирно!». Косили взглядами влево, где метрах в пятидесяти собралась кучка начальников. Непонятные здесь гражданские лица, парочка в шинелях, с папахами на головах. Комбат смотрелся в этой компании бледно. Было видно, что подполковник пытается что-то объяснить или оспорить, но его не особо-то и слушают.

Влево и вправо, дальше, насколько было видно — редкой цепочкой стояли милиционеры, вперемежку с «зелеными».

«Менты местные и „дубаки“ в оцеплении. Маловато их что-то. Если вырвутся эти черти — прорвут на счет „раз!“. Но если до нашего приезда не вырвались, то не очень-то и хотят. Интересно, а чего они вообще бунтовать-то вздумали? Ну да, кто же простым солдатам про это расскажет⁈».

Вправо косить взглядами почему-то не хотелось. Там тянулась высокая, как бы не шестиметровая, кирпичная стена следственного изолятора. Именно туда им и предстояло идти, и даже распоследний «салага» сейчас понимал, что ни хрена не пирогами их там встретят. Мимо строя протащили на руках какого-то мужика в черной телогрейке. Голова его была разбита и сочилась кровью.

— Переговорщика, видно, засылали. Из актива, наверное. Ишь как его отоварили… — зашептали в строю.

«Х-м-м… Вот все всё и всегда знают. Откуда?».

Наконец «торги» у начальства закончились, и комбат при этом выглядел понуро. Один из «папахоносцев» резко отмахнулся рукой и направился к строю солдат, а подполковнику ничего не оставалось, как проследовать за ним.

— Смирно! — рявкнул комроты-раз.

Последовала недлинная речь незнакомого полковника, который «отечески напутствовал» солдатушек на штурм забаррикадировавшихся преступников, наведения порядка на территории «режимного учреждения», подавление сопротивления и неповиновения. Про социалистическую законность и ее соблюдение напомнить не забыл.

«Правильно! Надо же свою жопу прикрыть. Первая заповедь любого начальства, между прочим!».

Машины отогнали на сто метров дальше, а батальон выстраивался на подъезде к воротам СИЗО. «Свиньей», как водится.

— Первый взвод! На острие клина! В две шеренги… Становись!

Васильев обратил внимание, что ротный встал первым, на самом кончике: «Мужчина, чё!». Рядом — взводный. Потренировались:

— Первый взвод! Черепаха… Дела-а-й… Раз! — с бряком и скрежетом щиты от второй шеренги и дальше поднялись, и прикрыли солдат сверху.

— Дела-а-й… Два! — щиты вернулись к груди.

Повторили несколько раз. Первый взвод ожидаемо — сколько их «дрочили», делал все на «ять». Прочие… Не без огрехов. Тем временем впереди, у самых ворот суетились тыловики.

«А чего это они… А-а-а… Понятно. Ворота не распашные, а сдвижные. В сторону, стало быть. Сейчас пытаются привязать трос потолще, чтобы сдернуть ворота. Вон уже и бульдозер подогнали!».

С первой попытки отодвинуть массивное полотно ворот не получилось: трос слетел. Со второй попытки этот трос порвали.

«М-да… Клоуны. Было бы смешно, если бы не было так печально. А за воротами и стеной какая-то нехорошая тишина. Ни тебе криков, ни мата, ни требований к „жандармам“. Чего они нам приготовили?».

— Парни! — негромко окликнул рядом стоящих солдат Сергей, — А кто знает, сколько там может быть зэков?

Помолчали, потом откуда-то сзади негромко сказали:

— Не знаю, как здесь… У меня дядька «дубаком» работает в СИЗО. Тоже небольшой, примерно как этот. Как-то говорил, что до двухсот человек у них бывает.

«Народ» зашевелился, повеселел:

— Двести человек? Всего-то? Да нас тут не меньше трехсот. Чего мы… Двести человек не задавим, что ли?

Наконец, ворота сдвинулись и с мерзким скрежетом и хрустом, рывками, отошли в сторону. За воротами ожидаемо располагался «приемник»: «пятак», ограниченный металлическими столбами, опутанные «колючкой». Здесь останавливается автозак, когда привозит очередную партию арестованных. Или увозит тоже партию, но уже осужденных. «Приемник» был ожидаем, а вот то, что в нем стоит «автозак», нет. Но — минутная заминка, пока командиры решат, что с этим делать, и команда:

— Вперед… Шагом… Арш! — и приставными шагами, как учили, подняв щиты до уровня глаз, дубинка в поднятой правой руке завалена на плечо.

Их запустили в «приемник». Клин строя развалился надвое, обтекая машину с двух сторон. А потом… А-а-х-х! Ф-ф-у-у-х! Вспыхнул вдруг, весь разом, «автозак». Откуда прилетела бутылка с бензином, Васильев так и не понял. Солдаты и справа, и слева отшатнулись от жаркого пламени, разошлись еще дальше. И вот в этот момент отовсюду: от административного здания, от хозблока, от двухэтажного корпуса с камерами, хлынула толпа разномастно одетых людей. Палки, черенки от хозинвентаря, металлические прутки — все пошло в ход.

Серега оказался на левом фланге шеренги, что развалилась сейчас на две части. Прикрываясь щитами, щедро раздавая удары дубинками, они пятились влево и назад, но, на свою беду, в створ ворот уже не попадали. Их теснили, теснили, теснили… Пока не зажали между стеной КПП и еще какой-то постройкой. Толпа бесновалась перед ними, нанося беспорядочные удары кому попало, куда попало и чем попало. Это было страшно.

Но страшнее было то, что Васильев отчетливо понял: вот это, то, что перед ними, это сейчас не люди. Это звери, безумные, с вытаращенными глазами, в которых не было ни грамма смысла и разума; с перекошенными ртами, которые изрыгали даже не маты, а что-то бессвязное, рыки и визги какие-то. Однако вслед за волной страха поднялась и другая волна — волна лютой злобы и даже остервенения. И желание, дикое желание ударить наотмашь именно в это мерзкое рыло, в эту гнусную харю, чтобы брызги крови и соплей в разные стороны — фонтаном! Какая уж тут социалистическая законность…

И раздражение, точнее, просто переполняющая его злость оттого, что в руках у него не железный прут, не деревянный черенок, в конце концов, а эта дурацкая ПР-73, «палка резиновая». Что ей сделаешь? Погладить только. А здесь не гладить надо, здесь наповал бить хотелось. Семь человек, пусть и неплохо подготовленных, физически более сильных — против толпы. Сначала выдернули щит из рук Вадима Власова, и это послужило началом конца, ведь именно щит принимал на себя львиную долю ударов. Потом Власов упал. Парни постарались сомкнуться, прикрыть собой товарища, но толпа качнулась, надавила… Как он сам оказался без щита, Васильев сказать бы не смог: просто вот он есть, а потом — рывок — и он может прикрываться только левой рукой. И удары, удары, удары — сверху, по шлему, по плечам, по рукам; сбоку… Но здесь «броня» выручала. Кто-то умудрялся бить и снизу, по ногам. А дальше…

Откуда вынырнул этот невысокий и тощий мужичок, Сергей не понял. Только колол, колол, колол этот мозгляк арматурой, расплющенной на конце и заточенной — что твоя швейная машинка! Васильев успел отдернуть голову вбок — иначе остался бы без глаза. Стук! — заточенная арматура скользнула по бронежилету под руку.

— В подмышку его, суку, коли! В подмышку! Там у них пансыря нету! — завизжал кто-то.

— Ща-а-а-с… Щас мы его, курву, как поросенка в левую подмышку! — деловито отозвался мелкий сученыш.

Краем глаза Васильев видел, что продолжают отбиваться двое или трое солдат, остальных месили ногами на затоптанном снегу. Здесь и его самого повалили. «Копейщик», ощерясь, примерился, ткнул «пикой» вниз, и только ужиная ловкость помогла Сереге увернуться. Бок все-таки обожгло болью.

«Гнида… Запорет же меня сейчас!».

Рывком солдат потянулся и перехватил правую руку бандита. Не обращая внимания на сыпавшиеся сбоку удары, взревев, прямо в руках ушлепка развернул пруток острием к хозяину и, выдохнув, изо всех оставшихся сил потянул того на себя. Мужичок заверещал убиваемым подсвинком и задергался.

«Нет уж, пидорасина… Не вырвешься!».

А потом… Очередной удар по голове все-таки погасил сознание бойца.

«Думаю, все это продолжалось очень недолго, буквально несколько минут. И „кавалерия из-за холмов“ подоспела вовремя, иначе я не лежал бы сейчас здесь в отделении, на кровати!».

Под утро Плехов, он же — Васильев, задремал. Буквально на несколько минут, ибо попытка повернуться во сне на левый бок ужалила болью. Стиснув зубы и зашипев, он обматерил себя всяко разно. Медсестра засмеялась, но сразу построжела:

— Ишь как лаяться научился! А ведь мальчишка совсем.

Потом поднялась, потянулась всем телом и спросила:

— Ну, хочешь чего?

Сергей одернул себя, ибо не хватало еще озвучить мелькнувшую мысль, и сам себе удивился: «Выздоравливаю, что ли? Чего это меня на пошлости потянуло?».

Сказал же совсем другое:

— Вы не могли бы помочь дойти до туалета?

Женщина очень удивилась:

— А еще что надумаешь? Куда тебе вставать-то? Лежи, сейчас помогу.

— Категорически неловко пользоваться при всем этом помощью женщины…

— Ты не бубни давай, а делай свое дело, — засмеялась медсестра.

Про «не бубни», она была права: разбитые в толстые сардельки губы, забитый непонятно чем нос и перекошенная в целом физиономия дикцию Васильева не облагораживали.

— Пить хочешь? — по окончании «процедуры» спросила женщина.

Сергей прислушался к себе: пить хотелось — это однозначно, но и еще откуда-то из глубин организма вырастало желание закинуть чего-нибудь в желудок.

— А нельзя ли у вас попросить… чаю, — рискнул пациент.

Медсестра снова удивилась:

— А тебя что — не мутит разве? Явное же сотрясение…

И снова диагностика организма показала, что если и есть такое, то совсем немного, а вот жрать хочется все сильнее. О чем он и поведал женщине.

— Странно. Значит, наш доктор ошибся по поводу твоего состояния. Хотя раньше диагноз ставил вполне четко, — пожала она плечами, — Полежи пока. Сейчас в ординаторской чайник поставлю. Да и сама с тобой попью.

Через некоторое время она появилась в коридоре с двумя чашками, слегка парившими и подававшими явные ароматы хорошего чая.

— Давай кровать тебе поднимем повыше, — с помощью самого Сергей, женщина перевела изголовье на больший уровень, — Точно не тошнит? А то заблюешь мне тут все. Вот, бери чашку. Руки не дрожат? Смотри-ка — совсем хорошо. Воду я тебе разбавила кипяченой водой, чтобы не горячо было. Пей не торопясь.

Совместное чаепитие дело такое — способствует общению:

— А что с бабулей-то случилось? — вдруг вспомнил Васильев.

— С бабулей? С какой бабулей? А-а-а… — женщина поморщилась, но ответила, — Обычное дело. Пошла бабка с утра пораньше по магазинам, назад возвращалась нагруженная авоськами. Остановилась на лестничной площадке дух перевести — возраст все-таки — а ее и повело назад. Так по всему лестничному пролету… А на нижней площадке еще и батарея на стене. В нее она головой и влетела.

— Бывает… — задумчиво вздохнул парень.

— Бывает, — кивнула, соглашаясь, медсестра.

— А я что хотел спросить… Наших много к вам в больницу привезли? — это было уже не досужее любопытство.

Женщина насупилась, но снова ответила:

— Двенадцать человек поступило в приемное…

— А тяжелых сколько? — уточнил Сергей.

— Четверо, если с тобой считать. Но троих сразу на аэродром увезли. Слышала, что на военном самолете в Москву отправят. По тебе, выходит, ошиблись. Думали, что ты нетранспортабельный. А оно — вон как!

— Жив, здоров и невредим мальчик Коля Бородин, — пробормотал парень.

— Ну уж… И не здоров, и про невредимость тоже перебор, — хмыкнула медсестра, — но и правда — удивительно.

«Работают! Работают, значит, здесь мои способности! Вон какая регенерация поперла!».

— Что-то я с тобой совсем заболталась, — нахмурилась женщина, — А мне еще писанины… Писать, не переписать! Все, отдыхай и не мешай мне.

— Последний вопрос… — Сергей дождался хмурого взгляда медсестры и все же спросил:

— Двенадцать доставлено. Троих отправили в Москву. Я здесь. Еще восемь, выходит, здесь, в больнице?

— Нет, не здесь! — буркнула та, — Тут такой переполох стоял, шум до небес. Столько вашего начальства набежало! С нашими ругались, ругались, но определились, что пострадавшим у нас первую помощь окажут и в вашу медсанчасть на лечение. Там тяжелых больше не было: у кого перелом — в гипс; ссадины, ушибы, рассечения — подштопать, подмазать, замотать и отдать.

«Прячут, значит. Но оно и понятно: такой „косяк“ с этим СИЗО получился — что ты! Там наверняка кипиш до небес. Москва сейчас будет разборки устраивать и крайних искать, а местное начальство — стрелочников назначать. И лишним обо всем этом „гембеле“ знать совсем необязательно!».

— А вот еще… — тихонько попытался…

— Все, цыц! Любопытный какой… И чего я так с тобой… Язык — как помело, а ведь раньше не замечалось, — ворчала про себя женщина.

— Это потому, что я обаятельный, — буркнул Васильев.

Медсестра замерла, подняла голову от журналов и вдруг расхохоталась:

— Ой, не могу… Ну, насмешил! Ты себя в зеркале видел, обаятельный? — потом осеклась, поняв, что сболтнула лишнего, и уже всерьез рассердилась, — Или ты сейчас спишь, или я тебя… Снова в палату закачу!

— Все, все, все… Уже сплю! Совсем сплю. Даже похрапывать начинаю…

Чуть развернувшись к стене, сделав вид, что спит, Васильев продолжил «осмотр» тела.

«Нет, ну легко же отделался! Синяки, ушибы, шишки и ссадины — это вообще мелочь, за неделю все сойдет. Что у нас на левом боку? Х-м-м… Похоже, что просто порез. Глубокий, правда, но — порез. Проникающего нет, это — гуд! Вот же сучок мелкий, чуть не пропорол меня. Интересно, а я его „обнулил“ или как? Хотелось бы, чтобы да, а то такие озлобленные поганцы… Лишние они в жизни общества. М-да… Привык уже в своих снах решать такие проблемы радикально — шлеп в башку пулю, и нет проблем. Или там — шашкой по „бестолковке“. Здесь же… Не поймут-с! Общество, пусть и не дошло до „полной толерантности“ к преступникам, но уверенно движется по этому пути. А институт необходимой обороны при Союзе — это как тот суслик из фильма: он вроде бы есть, но его все равно, что и нет. Да уж… Придется как-то смирять „души прекрасные порывы“. Может, права Алла Дмитриевна, которая считает, что у меня профдеформация началась — решать все подобные проблемы с помощью оружия?».

Продолжил изучение тела, путем его ощупывания. Морда лица… Сплошь вздувшаяся подушка, где отдельные черты не слишком-то выделяются.

«Краса-а-а-вец! Квазимодо — слащавый, прилизанный метросексуал в сравнении со мной. Еще и этот мудак Гуинплена пытался из меня сделать. Нос… Совсем пичалька! Сразу вспоминаются строки поэта: 'Ах ты, русская дорога, семь загибов на версту!».

В памяти Васильева имелись сведения: до последнего случая нос парню ломали трижды. Первый раз — еще в восьмом классе школы. Есть такая русская забава — школа на школу или район на район. Хоть Серега и не был законченным хулиганом, но «бытие определяет сознание» и стыдно было перед приятелями, если те шли на драку, а ты, по какой-то причине — нет. Стыдно и не хотелось статус «правильного пацана» ронять. Статус — дело такое, уронить его несложно, а вот восстановить…

Потом, уже учась в физкультурном техникуме… Свердловск, он же — Ёбург, город в большой степени рабочий. А у русского рабочего люда и их отпрысков — все те же забавы и времяпрепровождение в чести. И здесь учащиеся техникума были изрядным раздражителем. Во-первых, чужие, приезжие; во-вторых — «а ты чё, сильный, да? а чё такой дерзкий?»; в-третьих… Опять же — привычно — девчонки в техникуме учились крепкие, здоровые, фигуристые и привлекательные. Значит — что? Правильно — надо отвадить местных лезть к нам в общагу. Все логично!

А потом та самая СМЧМ и взводный, как фанат спортивно-боевых упражнений. Рукомашество и дрыгоножество, ага. «Пятак» тебе разбили? Тьфу ты, нашел из-за чего расстраиваться. Губы в лепешку? Заживут через пару дней. Ухо сломали? А ты ему тоже сломай!

В итоге… Сейчас уже четвертый перелом хрящей носа. Тенденция, однако.

«Хотя и привыкать почему-то не хочется!».

Шрам-то на лице он, пусть и не сразу, и не полностью, но сведет. А ведь… Шрам этот был и в жизни Сергея Васильева, того, который из второй папки на рабочем столе. Первые несколько лет после армии шрам изрядно мешал парню. Что-то с мимикой было не так: отметина шла от левого угла рта и тянулась почти до виска. Приметная физиономия, что и говорить. И улыбка получалась до того пакостной, издевательской и даже где-то скабрезной, что ли… До того, что Васильев старался поменьше улыбаться. Опять же, если человек вынужденно не улыбается, то это не может не отразиться на его характере, не так ли?

После шести часов утра — а Васильев видел часы на стене — в отделении затеплилась жизнь. Зашаркала шваброй по полу санитарка; вышел из ординаторской заспанный, но не выспавшийся доктор, прошоркал шлепанцами в сторону туалета; встрепенулась постовая медсестра, потащила куда-то стопку книг и журналов.

«Надо в хирургию проситься. В смысле — в отделение. Это же, насколько я понимаю, реанимация? Так вот — не хрен тут делать, место суетное и совсем невеселое. Насмотришься тут, блин!».

У Васильева-старого опыт был, и опыт этот был богатый. Больше «тридцатника» в милиции — не хухры-мухры, насмотрелся разного. Да и самому полежать в больницах и госпиталях пришлось не раз, тоже опыт.

Ближе к восьми часам отделение начало наполняться персоналом. Пробежалась стайка женщин разного возраста, прошли степенно несколько мужчин. Все с профессиональным любопытством косились на лежащего на кровати Сергея. Но вопрос задал только один — лет сорока на вид, с характерным взглядом опытного живодера:

— Зиночка! А чего это у нас боец здесь прохлаждается?

Медсестра негромко — не разобрать — что-то забубнила на ухо «любопытному». Тот выслушал, кивая, подытожил:

— Бабка, значит… Этого следовало ожидать. Я ведь говорил Семенченко…

И пошел по коридору дальше.

— Главный ваш? — шепотом поинтересовался Васильев.

— А? Ах да… Завотделением, — машинально кивнула постовая медсестра «Зиночка», — Опытнейший хирург. Скольких он с того света вытащил — не перечесть.

— Серье-е-езный дядя! — поддакнул Серега.

— Угу… Строгий, правда, жуть!

Потом его кровать потянули назад в палату, что донельзя огорчило Васильева: какой-никакой, но «движ» в коридоре был, а в палате? Лежи себе, в потолок пялься. А если и второй сосед, которого он пока не видел, не приведи бог, «кончаться» начнет? Вот где веселье, вот где развлечение.

«Нет, надо проситься в отделение!».

Чай, поданный Зиночкой, через почки уже проследовал в мочевой пузырь, и в животе явственно поквакивало, требуя хоть какой-то пищи.

«Твою мать! Даже не у кого спросить: здесь, в реанимации, пациентов хоть кормят? Или только капельницы ставят, да утки подают? Хотя здесь и утки-то подавать… А чем ее наполнить?».

Завтрака почему-то не было.

«Нет, ну правильно: здесь либо мрут, либо в отделения переводятся. На кой хрен еще тратиться на питание?».

В общем, к началу обхода Васильев окончательно созрел для бунта. Старшим группы захвата… тьфу ты… обхода был все тот же «любопытный», но строгий завотделением.

— Та-а-к-с… Молодой человек… Значит, пришел в себя. Это — хорошо! — начал было доктор, но Васильев пробубнил чуть слышно:

— А уж я-то, как рад!

Врач как будто поперхнулся словами и с удивлением уставился на больного. За его спиной кто-то явственно хмыкнул.

— Ага… — быстро пришел в себя «зав», — Шутим, значит? Это вообще отлично!

— Чего здесь отличного? Ничего отличного я не вижу… — снова пробубнил пациент.

— А чем вы, собственно, недовольны, товарищ солдат? — приподнял бровь доктор.

— Я сержант, — начал было излагать претензии Серега, но здесь живот вмешался, издав сердитое рычание.

Наверное, поэтому Васильев не нашел ничего лучшего, как продолжить цитатой из фильма:

— А в тюрьме сейчас макароны дают…

Завотделением задумался на секунду и хмыкнул. Позади послышался тщательно сдерживаемый смех, оттого звучавший как откровенное хрюканье.

— Да… Это же надо было так ошибиться с диагнозом и фактическим состоянием поступившего пациента? — «зав» почесал мочку уха, выглядывающего из-под высокой белой шапки.

— Нет, ну а что? Вон какая суматоха вчера была в приемном, — заступился за всю местную «медицину», выглянувший из-за плеча начальника незнакомый Сереге врач, — Носились все как наскипидаренные. Лучше уж так, чем наоборот.

— Это точно. Лучше так, чем наоборот. Ну и как вы себя чувствуете, товарищ сержант, — взял бразды в руки старший.

— Чувствую… Да как себя чувствую? В полном соответствии с внешним видом, полагаю, — недовольно протянул Васильев, и из вежливости добавил, — Товарищ заведующий отделением.