«Что-то это становится хреновой традицией: снова болит башка. Уже третий из четырех снов начинается именно с этого. Снова бабахнулся „бестолковкой“ о камень? Или опять какой-нибудь балкой по лбу прилетело? Самое слабое место сновидца Евгения Плехова, получается. Хотя нет! Скорее, наоборот: твердость черепа выбираемых персонажей стремиться к абсолюту. Сколько там по шкале Роквелла? Похоже, близко к титану, если иначе — не в кого вселяться было бы. А так — бей, не бей его по башке, только след на дубовой балке в виде вмятины, и трещина в камне от удара. Но надо отдать должное: башка в этот раз болит вполне терпимо. А вот тело…».

Не спеша «приходить в себя» для возможных окружающих, не подавая вида, Плехов принялся изучать прежде всего свое тело.

«Верно первое ощущение: башка в этот раз подверглась не самому разрушительному воздействию. А вот все остальное?».

Все тело ныло и ломило. Болела, казалось бы, каждая мышца, каждый сустав и каждая косточка.

«Как в мясорубке побывал. Или в камнедробилке. Что же произошло со здешним жителем такого, что ощущаю себя форменной отбивной у хорошего повара⁈».

Чуть пошевелить руками начиная с кончиков пальцев… Нет, переломов вроде бы нет. Ноги? Ноги тоже… Х-м-м… В относительном порядке. Но вот все тело…

«Палками его лупили, что ли? А кто? И — зачем? Может быть, я сноп пшеницы девятнадцатого века и местные пейзане пустили меня в обмолот? Как там назывались эти палки для выколачивания зерна? Цеп? Вот-вот… Либо цеп, либо дубины, либо… Молотки? Нет, после молотков и кости целыми бы не остались!».

Если представить себе что-то вроде компьютерного сканирования, тело сновидца… Точнее, то, в котором он очутился, представляло бы собой сплошное красное пятно, где яркость цветов варьировалась бы от розового до темно-бордового.

«Нет, так-то совсем фатальных повреждений нет, все это лечится. Быстро или нет? Пока непонятно. Руки вот…».

Плехов постарался пошевелить руками. До какой-то степени свободы — таки да. А потом — нет!

«Это чего такое? Меня что — привязали к кровати? А на хрена? Или я буйный сумасшедший? Вот еще не хватало! Только в психов я еще не попадал. Хотя нет… Привязаны только предплечья. Точно свободны плечи и кисти рук. Пора открыть глаза?».

Но открыть глаза удалось не сразу и не совсем. Поначалу они были как будто склеены чем-то, а потом, когда все же удалось продрать их, что-то мешало раскрыть их полностью — щелки какие-то невнятные.

«Это я чего — монгол какой-то? Или — бурят? Э-э-э… Нет. Просто морда этого лица тоже пострадала, и глаза заплыли кровоподтеками. Надо хоть так осмотреться!».

Помещение, в котором находилась тушка сновидца, было немаленьким: высокие потолки, но простые, без каких-либо вычурностей. Высокие потолки, похоже, побеленные известкой.

«Хреново побеленные, кстати. Вон мазлы видны, хотя и освещение далеко не айс!».

Потолки высокие. Слева — стена. До середины стена была выкрашена какой-то не совсем темной краской, а выше — все та же побелка.

Потрогал пальцами поверхность, к которой были привязаны руки.

«Ага… Прохладный металл. И определенно — уголок. Так это просто металлическая кровать. И слава богу, что на этот раз никакой доски под спиной нет, видимо, эскулапы существенно продвинулись в своей науке. И вообще — похоже на больницу!».

Осторожно, чтобы не встряхнуть боль в голове, посмотрел направо.

«Ну, точно. Вот штатив капельницы, катетер, игла у меня в вене. Потому и привязали, чтобы случайно не сдернул все это хозяйство!».

Чуть дальше, в тусклом желтом свете дежурного освещения, виднелась еще одна кровать, на которой, укрытый белой простыней лежал… Лежала? В общем, эта «гора» гендерно не определялась. «Гора» периодически похрапывала, при этом заметно увеличиваясь в размерах.

Дальше, за кроватью с «горой» стояла еще одна, но кто на ней лежал, было не видно вовсе: просто виднелась еще одна металлическая спинка решеткой. Меж кроватей стояли стойки с какой-то аппаратурой. Вот только вид у них был…

«Х-м-м… Странно, а где все эти дисплеи и прочее?».

Однако удивиться несуразному виду архаичной аппаратуры Плехов не успел: в «ногах» его кровати открылась дверь, и в палату…

«А что это еще может быть? Палата и есть!».

В палату зашла медсестра. Сквозь щелки распухших век Евгений не смог определить ее возраста, да это и неважно сейчас было. Женщина, не обращая внимания на пациента, подошла к штативу, удовлетворенно хмыкнула, перекрыла кран и довольно беспардонно выдернула иглу из вены. Плехов ойкнул, больше от неожиданности, чем от боли.

— О! Пришел в себя, что ли? — удивилась медсестра, — Вот и славно, значит, долго жить будешь.

— Вашими молитвами… — прохрипел парень.

Женщина хмыкнула, качнула головой:

— Ну-ну… Нашими молитвами. Хочешь чего?

— Да… Пить. И — наоборот.

Похоже, именно это «наоборот» и заставило парня прийти в себя. Медсестра, ничтоже сумняшеся, сдернула простыню с Плехова. Оказалось, что он полностью гол.

«Гол как сокол!», почему-то взбрело в голову.

Бесцеремонно подхватив рукой самое дорогое в жизни каждого мужчины, «циничная медработница» сунула его в подхваченную из-под кровати «утку».

«Холодная же! Бля… Ну и сервис здесь… Очень ненавязчивый!».

Но наступившее облегчение заставило Плехова смириться с дискомфортом. После этого энергичная дама сунула в его губы носик какого-то чайника. Стараясь не думать, поили ли уже кого-нибудь из этой посудины, Евгений принялся хлебать прохладную воду.

— Ну все, все. А то сейчас обопьешься, а через пару часов снова утка понадобится.

Несмотря на никуда не девшуюся боль во всем теле, Плехов воспрял:

— А вы не могли бы меня отвязать?

— Ах да! — всплеснула руками медсестра и шустро размотала его руки.

«Жить стало лучше. Жить стало веселее!».

— Извините… А вот то, что этот дедушка так храпит — это нормально?

Женщина, споро сматывающая бинты, служившие средством привязи пациента, машинально ответила:

— Это не дедушка, это бабушка.

Потом прислушалась к звукам, издаваемым «горой», ойкнула и выскочила из палаты. А потом началась суета. Кровать с Плеховым споро выкатили из палаты, а вокруг «горы» заметались медики.

В коридоре, где возле поста дежурной медсестры бросили кровать со сновидцем, было существенно прохладнее, чем в палате. И здесь Плехов, что называется, почувствовал разницу: воздух в коридоре был куда свежее и даже — как показалось в первые мгновения — вкуснее, чем тот — спертый, с неприятными запахами.

Суета закончилась минут через сорок: Евгений разглядел на стене рядом с письменным столом часы. Усталый, весь какой-то мятый мужик в белом халате, проходя мимо сновидца, равнодушно буркнул:

— Очнулся, значит? Это хорошо. Но — завтра, все — завтра!

Стукнула дверь, и по бетонному полу коридора, поскрипывая и постукивая колесами, покатили носилки с «горой», по-прежнему укрытой простыней. Только простыней бабка была укрыта с головой.

«Весело здесь у них, мля!».

За это время Евгений смог не только насладиться прохладным, свежим воздухом коридора, но и изрядно продрогнуть. Превозмогая боль во всем теле, скукожился и замотался в простыню. Вернулась на пост медсестра, уселась и принялась что-то писать в большом журнале, больше похожем на амбарную книгу.

— Извините… А нельзя ли какое-нибудь одеяло? Или плед…

Женщина подняла голову, несколько секунд смотрела на Плехова, не понимая, потом потерла глаза и кивнула:

— Сейчас…

«Вот так-то лучше!».

Пригревшись, сновидец вознамерился подремать, ибо такое желание было, но почему-то сон не шел. Усталая медсестра к общению тоже не была расположена, все занималась какой-то писаниной.

«Больница, значит. И я здесь… Почему?».

Сквозь щелки век он огляделся.

«О как интересно!».

Чуть ниже часов на стене, за шкафчиком поста, он разглядел отрывной настенный календарь, что был кокетливо прикреплен к какой-то картинке с букетом роз.

«Нет, ну нормально, да?».

Календарь показывал «Двадцать седьмое марта одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года».

«Писец! Семьдесят пятый год, Союз, эпоха Брежнева, „махровый застой“. И что я здесь делаю?».

Плехов не был ни поклонником Советского Союза, ни его противником. Он вообще не помнил этого времени, ибо родился в восемьдесят пятом. Когда он начал хоть что-то соображать в окружающем его мире, этой страны уже не было. К лучшему ли, к худшему…

«Бате сейчас… Двенадцать, что ли? Маме — на год меньше. Мля… Ну и сон мне выдался. Что я здесь делать буду? Раньше-то — приключения разные, магия даже. Кавказ, САСШ. Пиф-паф, ой-ой-ой… А здесь… Строить социализм, зная, что через десять лет все кончится? Спасать СССР, как делали многие „попаданцы“ в книжках? А я знаю, как его спасать? Ни хрена я не знаю. Нет, так-то читал что-то, интересовался, но не сильно!».

Семья Плеховых, в общем-то, вполне нашла себя в новом мире капиталистического труда на отдельно взятой территории бывшего Союза. Отец — грамотный и опытный инженер-строитель, мать — бухгалтер в той же строительной компании. Доходы семьи вполне позволяли жить довольно безбедно. Не олигархи, даже близко — нет, но… Нормально чё!

Лихолетье «святых девяностых» прошло-промелькнуло перед Плеховым как-то быстро, мимолетно даже. Не соображал он тогда толком. Помнил, конечно, что далеко не все из его одноклассников, а потом и однокурсников жили хоть на таком, вполне комфортном уровне. Но в юности это все воспринимается… Неблизко, так скажем! Эгоизм? Возможно. Или просто юность и молодость, которые все невзгоды воспринимают куда проще и легче: «Все нормально! Это просто временные трудности!».

«Ладно. Попал, значит, попал. Поживем — увидим. Здесь нужно в первую очередь разобраться с тем, в кого попал. Как говорится, „эго сум, кви сум!“, что означает: „Я тот, кто я есть!“. А кто я есть?».

И снова Евгений был шокирован открывшимися обстоятельствами: попал он в тело двадцатилетнего парня. Но не это шокировало сновидца. Выбило из колеи то, что, кроме воспоминаний этого паренька, в памяти была вся его жизнь от «сейчас» до самой смерти в довольно далеком будущем.

«Получается, что тот прожил вполне достойную и немалую жизнь и помер в… А в каком году? О как! В две тысячи двадцатом. Выходит, мы современники с тем пожилым человеком? Если не брать во внимание, что мне в двадцатом тридцать пять, а ему было шестьдесят шесть. Поколения все же разные. Но… Сейчас дело в другом. Как в этой голове могут одновременно сосуществовать воспоминания, а, возможно, даже личность этого парня, того деда и моя, сновидца Евгения Плехова? Это же — бред! Раздвоение личности психиатрической наукой описано, это давно известный факт. Но вот растроение? Такое разве бывает? По-моему, даже слова такого нет: „растроение“. И чего делать?».

Но спустя некоторое время Евгений немного успокоился: воспоминания этих людей в голове были…

«Правда, пока непонятно — насколько эти воспоминания полны и корректны. А то, знаете ли, ложная память мозговедами тоже вполне описана!».

«Ага… Воспоминания есть, а вот признаков тех самых личностей… Х-м-м… Что-то не ощущаю. Это, наверное, к лучшему!».

Все это было странно и довольно забавно, как будто три папки на рабочем столе компьютера — вот папка двадцатилетнего парня, его мысли, чаяния, желания; вот папка пожилого мужчины, с его опытом, знаниями, сформировавшейся личностью; а вот он сам — Евгений Плехов, сновидец.

«Наверное, пусть пока так и остается. Пользоваться буду по мере необходимости, а то… А интересно было бы попробовать — взять и вывалить все это в кучу и перемешать! Как там у Джеймса, нашего, Бонда: „Смешать, но не взбалтывать!“. М-да… Интересно, но страшновато. Как бы в процессе этого „взбалтывания“ „крышей“ не отъехать далеко-далеко. Взболтаешь и окажешься в палате с мягкими стенами и в уютной смирительной рубашке. Ха! А где именно у меня съедет крыша — здесь или там, в реальности⁈».

Евгения даже передернуло от страха — а ну как и впрямь такое возможно?

«Ку-ку. Я сошла с ума. Какая досада!».

«Вот Аллочке-то будет работа: разбираться со сбрендившим сновидцем. Смешно. Но — ну его на хрен!».

Плехов сделал вид, что задремал, так как видел, что периодически медсестра поглядывает на него. Вид сделал, но сам принялся разбираться: «кто есть ху!».

Сергей Николаевич Васильев, двенадцатого апреля одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года рождения…

«Это что — чуть больше, чем через две недели у парня днюха? Что называется — третий десяток разменял. Разменял же? Ну да, первый год третьего десятка прожит. Опять же, ну „свезло“ бедолаге — угораздило родиться в День космонавтики. Конечно, День космонавтики появился позднее, чем родился Серега, но это дело десятое. Насколько помню, этот праздник в Союзе отмечался и отмечался не формально. Это примерно, как для мужчины родиться Восьмого марта: вроде и день рождения, но кто про него вспомнит, если все вокруг отмечают совсем другое?».

Так, так, так… Все как у всех: школа, восемь классов, потом физкультурный техникум в Свердловске, потом — служба в армии. А здесь опять «все не как у людей»: угодил Васильев служить не в «нормальные», привычные войска, а в не так давно созданные СМЧМ. «Эсэмчеэм», кто не знает, это специальные моторизированные части милиции. Ага, срочники, но — милиционеры. Части эти относятся к внутренним войскам, однако, форму носят милицейскую. Да и задачи их тоже милицейские: патрулирование общественных мест, служба при проведении общественно-массовых мероприятий и прочие, им подобные.

«Интересные части. В них, подобно 'кремлевскому» полку или «погранцам», существует строгий отбор. Требования к росту призывника — не менее ста семидесяти шести сантиметров, спортивное телосложение, а лучше — активные занятия спортом, и… Славянская внешность. М-да… Ни «кавказцев», ни представителей среднеазиатских народов. Вот из памяти Сергея: основа — русские, много хохлов и белорусов, даже несколько прибалтов есть. Ну, типа внешность нордическая, наряду с аналогичным характером. Что еще? Почти «уставщина». Для первого года — точно! На втором году возможны некоторые послабления, но все равно: дисциплина, дисциплина, дисциплина.

Кемеровский батальон СМЧМ, в котором проходил службу Васильев, состоял из трех патрульно-постовых рот плюс авторота.

«А еще — взвод связи, взвод управления, ну и прочие тыловые подразделения. И угораздило же Сереге попасть в первый взвод первой роты. А чего? За время обучения в физкультурном техникуме парень „набежал“ на первый разряд по лыжным гонкам, да и вообще — физически развит был очень неплохо!».

Первый взвод первой роты считался спецвзводом. То есть, углубленные занятия… Нет, не строевой подготовкой. Хотя и это было в количестве, но уже — в качестве наказания за провинности. Углубленные занятия по специальной физической подготовке — боевое самбо и армейский рукопашный бой; тактико-специальная подготовка, в том числе — новое в тактике — действия по пресечению массовых беспорядков. Новомодными дюралевыми щитами и резиновыми палками батальон был снаряжен в полном объеме. Огневая подготовка тоже велась всерьез. Отрабатывались знания и навыки уверенного владения как автоматом, так и пистолетом Макарова, и даже снайперской винтовкой Драгунова. С последней, правда, уже не так углубленно — на то штатные снайпера имеются. Занятия теоретические перемежались стрельбами до одури. И «физо», «физо», «физо»!

Как вишенка на торте: командир взвода, переведенный откуда-то из подразделения охраны особо важных объектов. Старший лейтенант, а впоследствии — капитан Кожухов, был настоящим зверюгой. Солдаты первого взвода были уверены, что сие божья кара за все их прежние прегрешения, вольные и невольные, а также были уверены в том, что для этого садиста занятий, кроме спортивных и спортивно-боевых, не существует вовсе. Не было для Кожухова ни кинотеатров, ни цирков, ни… Ничего не было, даже женщин! Как казалось истязаемым.

Первому взводу сочувствовали все, даже другие офицеры. Переводом в первый взвод пугали нерадивых военнослужащих, пусть этот перевод и был из области фантастики. Не переводили из других рот и взводов в первый взвод, вообще и никогда. Вот из него — да, случались переводы, но большей частью по причине пошатнувшегося здоровья или полученной травмы. Как вариант: регулярные, чаще всего — преднамеренные, косяки и залеты. Но здесь можно было не просто в другую роту перевестись, а — на усмотрение командования батальона — уехать в обычные ВВ. В те «вэвэ», которые охраняют зэков за Полярным кругом, отбиваясь от приставаний песцов и нападений белых медведей. Так что — так себе вариант. Когда же старший лейтенант Кожухов пошел на повышение и стал командиром первой роты — взвыла уже вся рота. А первый взвод глумливо хихикал: «Вот так-то, мля. Не все коту масленица!». Оно же и понятно — приятнее, когда не только ты мучишься, но и другие рядом с тобой помирают.

Одна привилегия была у первого взвода: его не так часто отправляли в патрули. Точнее, его почти никогда не отправляли в обычные, повседневные патрули, задействовали лишь по большим государственным праздникам и масштабным общественно-массовым мероприятиям.

Вот такое место службы выпало Сергею Васильеву. И что характерно: в СМЧМ даже просились на призыве! Просились сами призывники, просили за них ходатаи, заранее набивая тропки к нужным военкомам и секретарям, от которых зависело «переложить папочку с личным делом в-о-о-н в тот шкафчик!». Почему? Потому что дембелям из СМЧМ были настежь открыты двери всех райотделов милиции на всей территории Советского Союза — от Путивля до Камчатки. Их не просто брали без разговоров и прочих собеседований, их усиленно «покупали» еще загодя, до приказа на ДМБ.

«Готовый, знающий и опытный милиционер. Причем не только знающий и опытный, но и дисциплинированный, даже замуштрованный до состояния стойкого оловянного солдатика. Почти идеальная машина для несения службы при любых погодных условиях!».

Сам Серега ничего не делал для попадания на службу именно в милицейский батальон. Ни он сам не делал, ни его родные. Может, звезды так совпали? Спортсмен, русак, комсомолец, без залетов до призыва. Хорошие оценки и в школе, и в техникуме. Кто знает, что щелкнуло в мозгах военкома, когда парня определили именно в эту «команду»? Сергей и сейчас не поручился бы, что готов пойти работать в органы внутренних дел. Васильев пока не задумывался об этом, рановато об этом думать, хотя дембель — вот он, буквально через пару месяцев.

«Да! На постоянной основе личный состав батальона, повзводно выезжал для несения службы в другие города и поселки Кемеровской области. Даже в другие, соседние области, бывало, ездили. Реже, но — ездили. Загонят взвод „пэпсов“ в какой-нибудь Мухосранск на пару недель, а то и месяц. И несут службу солдатики по охране общественного порядка. А что? Всем хорошо: населению — порядка на улицах становится больше, а беспорядков, соответственно, меньше; местным властям и ментам… Хотя нет. Местные, что власти, что менты, как раз-таки и не любили приездов „вот этих сопляков“: сопляки жили и служили по Уставу, приказ командира — воля божья, а все остальное — от Лукавого. Потому гребли все и всех, невзирая на чины, звания и регалии; для них не было „кума Василия“, не было „нужного человека“, не было „через завсклад, через товаровед, через директор магазин“. Если подумать — страшные люди, ведь для них не существовало ничего „святого“, того, чем так хочется обладать некоторым несознательным индивидам нашего социалистического общества!».

«Убивайте всех! Господь разберет, где свои!».

Не убивали, конечно, но…

«Действия данного гражданина подпадают под признаки правонарушения, предусмотренного статьей… дцать, пункт два!». Значит, в кутузку. И «ниипет», что данный гражданин «уважаемый», «нужный» человек, которого знают все в Зажопинске. Кем он уважаем, кому он нужен, кто его знает? Нам это до лампочки, причем — абсолютно! Пусть потом командиры разбираются, у них вон какие погоны красивые и головы светлые, умные.

Потому, когда батальон подкинули по тревоге, особого удивления у бойцов это не вызвало: тренировки всего и вся проходили регулярно. Вот потом, когда оказалось, что и батальон грузится в «зилы» и «уралы» почти в полном составе; и в часть машин грузят щиты и дубинки… Оружия, правда, не выдавали. Странно! Но «солдатский телеграф» — явление древнее, куда там проводной и беспроводной связи. Именно по этому телеграфу прошло невнятное сообщение: «В Н-ске зона взбунтовалась!».

— Да нет в Н-ске зоны, там СИЗО! — поправляли более знающие, видимо, побывавшие уже в том небольшом городишке.

Но это было, в общем-то, не так уж и интересно: «Зона там или СИЗО… То есть, тревога ни хрена не учебная!».