«Как там приговаривал грузин из одного анекдота? „Одын. Сапсэм одын. Сапсэм одын, сапсэм одын!“. И настроение его шло в гору после каждого слова!».

Сергей проводил родителей в Ленинград, и душа у него пела и плясала. Нет, вовсе не оттого, что Плехову не понравились эти люди. С отцом у него вообще все сложилось «ровно», там и притворяться-то не пришлось вовсе. Отличный мужик, этот Васильев-старший! А вот с матерью…

«М-да… С матерью Сереги все сложно. Здесь такой клубок чувств закрутился, что впору за голову хвататься. Женщина… В такую влюбиться можно — легко и просто. И потерять голову. Мне было бы куда проще, если бы она с самого начала осекла молодого нахала „на взлете“. Тогда бы… Ну, осекла и осекла, общаемся только по необходимости, позлился бы немного и все. Но ведь она тоже… Чего-то такое ощущает, как мне кажется. Ладно, как решил — так и будет. А будет… К их приезду нужно уже свалить в Кировск, вот и вся недолга!».

Планы Васильева-младшего на предстоящую неделю были просты, и в то же время довольно сложны. Оформление приема на службу в органы внутренних дел идет, как правило, с подачи низового подразделения — тот «кот Базилио» из паспортного стола РОВД был прав. Но Сергей сейчас вовсе не собирался подаваться в Кировск, чтобы постучаться в дверь тамошнего замполита. Во-первых, не хотелось терять времени, а во-вторых… Как его там примут — непонятно. Ладно бы, если он был местным, кировским жителем — это обыденность, так чаще всего и происходит, а вот какой-то «хрен с бугра», решивший почему-то податься «на периферию» из областного центра, просясь на службу? Это как минимум вызвало бы ряд вопросов.

Как получилось в той жизни у Сереги Васильева, Плехов сейчас помнил смутно. Типа получилось и получилось, как будто в кадрах УВД пальцем ткнул в карту области — вот сюда меня направляйте. А вот как именно? Просто оказалась вакантной должность участкового именно в Кировске?

«Ладно. В понедельник нужно будет подаваться в УВД. Как говорил корсиканец Боня, „сначала нужно ввязаться в бой, а там — посмотрим!“. Ага, тоже тот еще авантюрист был!».

Кадры УВД, анкета, автобиография, медкомиссия. Хорошо, что Серега у того «порнографа» заказал нужные фотографии: и три на четыре, и четыре на шесть, и девять на двенадцать.

«Кстати… О порнографе. А все-таки интересный дедок. С ним бы пообщаться побольше. Зачем? Ну-у-у… Ты же хотел освоить фотографическое дело, хоть на сколь-нибудь приемлемом уровне. Ага… И за две недели — прямо вот освоишь, да? Нет, не освою, конечно, но… Изучать хоть что-то лучше под приглядом профессионала, чьи советы порой бывают бесценны. А что касается двух недель… Так я же и потом буду наезжать в Тюмень, кто мне помешает заскочить в гости к старому прохиндею? Ха-ха-ха… Васильев! Ты хоть сам себя-то не обманывай. Моделек решил присмотреть, да? Х-м-м… Моделек… Но вот не думаю, что у мастера все те модели — отъявленные красотки, иначе отчего бы он так на „маман“ навелся. И опять же — дед сказал, что разговаривает с женщинами, оценивает, так сказать, их готовность к согласию… А про мужиков — ни слова. Порнуха-то — она состоит не только из женщин, там и мужчины задействуются. Нет, меня те мужики совсем не интересуют… Или сам решил в порноактеры податься? Вот смех-то… Лавры Роко Сильфреди не дают покоя? Или Лысого из Браззерс? Как его там… Джонни Синс, да? Нет, тут, в стране победившего социализма, тебе скорее шконку на зоне организуют, чем всемирную славу. Ладно… Да просто интересно — как у них все эти подпольные дела организованы. Старик вряд ли расскажет, но, если без „имен, фамилий“, а также „явок, адресов, паролей“, почему нет? Ведь большинству людей интересно заглянуть за ширму этого крайне неприличного дела. И я не исключение!».

Так раздумывал Сергей, готовя то ли поздний обед, то ли ранний ужин. Ольга должна была прийти после обеда — это точно, а вот во сколько?

«Ближе к вечеру, полагаю!».

Васильев с досадой подумал, что не успел связаться с Ритой, чтобы прикупить девушке какой-нибудь подарок, будь то колготки, трусики-«недельки» или же духи.

«Опять же… Какой у Жилкиной размер белье — „хэзэ“, как говорится. Какие духи она предпочитает, тоже непонятно. С этими феминами вообще и всегда — непонятного больше, чем понятного. Одно ясно — нужно сегодня не ударить в грязь лицо. Вот это — точно!».

После проводов родителей Васильев проехался по продуктовым магазинам. К удивлению самого Евгения Плехова, именно — Плехова, как новичка в этой атмосфере середины семидесятых, магазины вовсе не сверкали пустыми полками. Продукты были во вполне приличных количествах. К примеру, хлеба он обнаружил сортов пять: здесь был белый, пшеничный — большая булка по тридцать копеек; просто белый, пшеничный, булка заметно меньше — по двадцать копеек, «серый», как его называли — по шестнадцать копеек. Был еще и ржаной хлеб, в виде круглого, душистого каравая.

— Бородинского нет, разобрали. Его быстро разбирают — к десяти часам, как правило, уже нет, — посетовала кассирша в «Гастрономе».

Кроме этого, из хлебных изделий имелась «сайка» и калач «домашний», завитой большущий красавец по двенадцать копеек. Сдобу-выпечку Сергей не смотрел, не посчитал нужным.

Колбаса в гастрономе была. Трех сортов: «Молочная» по рубль девяноста, «Докторская» по два двадцать и без названия — полукопченая, по три пятьдесят. Последней Серега и взял две «каральки»: на бутерброды.

«Она, может, и не такая полезная, как „Докторская“, но — запах! Запах у нее отменный. А что до полезности, так я молод, здоров телом в целом и желудком — в частности. После армии брюхо готово гвозди переваривать, не то, что что-то „неполезное“. А учитывая мои способности к регенерации — о гастрите задумываться не приходится!».

Удивило Васильева разнообразие «даров моря», прямо вот — удивило: где та Тюмень, а где море? Однако в холодильниках за стеклом имелась рыба разных видов: местная — щука, язь, налим, рыбья мелочь для ухи в виде окуньков и чебаков; морская — от кильки, мойвы и хека с минтаем, до трески, палтуса и камбалы. Но и — что вовсе не ожидал увидеть Плехов — грудами лежали креветки и кальмары! Правда, запашок возле рыбного отдела имелся, чего там говорить. Не совсем уж — дышать нечем, но — имелся.

«То есть, покупая, надо нюхать, чтобы на тухлятинку не нарваться!».

От найденного и увиденного вышел и результат: сейчас Сергей готовил почти пасту карбонару с креветками под чесночно-сливочным соусом. Почему — почти? Да как-то вермишель ему не внушала доверия: не спагетти — это точно, сероватая немного, и как она, эта вермишель поведет себя при варке, Серега не знал.

«Ага… И молочный отдел порадовал. Кроме именно молока, причем в разной упаковке было: разливное молоко, и в бутылках, и в треугольных тетрапаках. В наличие был также кефир, сметана и сливки — в подобной же молочной, но маленькой бутылочке. И где здесь, спрашивается, голод и пустые прилавки?».

И мясо тоже было: говядина, свинина и баранина. Правда, если быть честным до конца — говядина была откровенно темноватого цвета, и это говорило, что убиенное животное было преклонного возраста; свинина же показалась явно жирной — слои сала в ней преобладали. А вот свиной вырезки не было — «разобрали уже», как следовало, опять же, из объяснений продавцов. Баранина… Баранина была сероватого цвета, что свидетельствовало о том, что лежит она здесь уже не первый день.

— Хочешь мяса свежего и хорошего — на рынок поезжай. Вот завтра как раз воскресенье, базарный день. Там любого купишь. Но — подороже, имей в виду!

На рынок Серега тоже заскочил. И не пожалел: увидел и купил брынзу.

«Значит — что? Значит, дополнением к карбонаре пойдет салат „Греческий“!».

Помидоры и огурцы на рынке тоже были. Вот с листовым салатом случилась некузявость — не было его. Пришлось довольствоваться привычным укропом и петрушкой.

«Не думаю, что Ольга где-то успела попробовать классический „греческий“. Скажу, что так и задумано. Брынзу только нужно для вкуса и запаха в маринад поместить. Соль, перец и даже рафинированное масло у матушки для этого имеется!».

А вот по спиртному… Здесь Сергей был в глубоких раздумьях. Нет, он знал, что карбонару с морепродуктами следует запивать сухим белым. Но! Он и сам не был поклонником именно этого вина, и глубоко сомневался, что Ольга вдруг окажется его большой фанаткой.

«В кладовке какое-то белое есть, то ли „Алиготе“, то ли „Шардоне“. Ладно… Красное вино с карбонарой точно не идет. Что остается? Есть венгерский портвейн, но он сладкий. Коньяк, что ли? Или, как пристало русским людям, водкой обойдемся? Нет, чего-то мне водки не хочется, тяжко как-то она ложится на мой организм. Ай! Придет Жилкина, пусть сама и выбирает!».

Размышляя о продуктах в магазинах, Плехов покопался в памяти Васильева-старшего. Не совсем внятно выходило, что особых перебоев с продуктами не было примерно… До восемьдесят второго, может быть, до восемьдесят третьего. Потом все стало неторопливо скатываться к пиздецу.

«Недаром народ распевал частушки: „Леня Брежнев! Открой глазки: нет ни сыра, ни колбаски. Нет ни водки, ни вина — демократия одна!“. Это уже после восемьдесят пятого, после пришествия на престол Углубителя перестроечных процессов, чтоб его на том свете черти в задницу имели!».

Десерта не предполагалось.

«На десерт будет секс!».

Купленное Сергеем мороженое к возвращению домой ожидаемо подтаяло. Пришлось выскребать его из вафельных стаканчиков и помещать в поллитровую банку.

«На кофе глясе пойдет. А стаканчики я съел. Они размякли, конечно, но с остатками мороженого и под крепкий чаек — пошли на ура. Х-м-м… Это сейчас мои рецепторы так расшалились или память Сергея такую оценку подкидывает: мороженое очень вкусное!».

Плехову довелось пробовать мороженое как в России, в разных городах, так и за границей. Мороженое в дорогих и пафосных кафе и ресторанах не гарантировалось вкусным или даже приемлемым: отдашь десятку «евриков» за порцию, а в креманке, вопреки ожиданиям — унылое говно, ничем не лучше любого в российском «Магните», на этикетке которого значится — изготовлено из жиров растительного происхождения. И с удивлением они с Юлькой обнаружили очень вкусное мороженое в Латвии, в Юрмале — в обычной тележке, передвижном холодильнике. Фисташковое, а еще — бело-красно-белое, в цвета латвийского флага.

«А где это было? В Майери или в Булдури? Не помню. А ведь мы потом несколько раз туда ходили, специально за мороженым!».

Ольга пришла — тютелька в тютельку, когда Васильев уже начал сомневаться: надо ли из духовки доставать пасту и пусть она остынет на хрен, или попробовать еще немного подержать на несильном огне? Бормашинка возвестила, что — ага, разврат не сорвется по причине несерьезности подружки.

Девушка была…

— Ты, мать, что-то с каждым разом все хорошеешь. Или мне так кажется? — обнимая Ольгу, шепнул он на ушко.

Это забавное обращение — «мать», девчонки, то есть Жилкина и Живцова, сами откуда-то подхватили. Ну и Сереге, как допущенному к телам — но только на репетициях и во время выступлений — дозволялось. Еще забавнее была другая форма обращения девчонок друг к другу: «Маня». Но это уже несло некий иронично-саркастический подтекст типа «Ты чего, Маня, сегодня танцуешь так не Лиепа? Размялась плохо?». Или: «Ты, Маня, белены объелась — целоваться с Васей Пупкиным? Он же дремучий, как сибирская тайга, и тупой, как валенок оттуда же!».

Они поцеловались. Сначала нежно, а потом — все горячее. Ольга была, похоже, и не против: с места в карьер. Как не против она была и его рук, шаловливых и самостоятельных донельзя: не успели обняться, а они, ручонки эти, уже поднимают платье девушки и вовсю шарят по попе. Даже в трусики норовят залезть, поганки этакие!

Жилкина даже удивленно приподняла брови, когда он вдруг отстранился от нее и, нетерпящим возражений тоном, заявил:

— Сначала — ужин! Потом все прочее. Или я зря все готовил?

— А ты приготовил ужин? — удивилась подруга, — А я все думаю, чем это так соблазнительно пахнет?

Еще в самом начале подготовки к вечеру, Сергей задумался: где накрывать стол? В зале? А не будет ли это воспринято как нечто официальное? На кухне оно проще и душевнее, но… В зале — диван, то есть вполне естественно перейти от стола в горизонтальное положение. А на кухне?

«Вот же черт возьми? И что предпринять?».

Накрыл все-таки на кухне, решил сразу задать комфортный настрой и себе и девушке.

«А „секас“? Ну, на кухне можно ограничиться и небольшой прелюдией, а то и вовсе разговором, плавно переходящим от простого трепа к некоторым двусмысленностям, эдаким пикантностям. Да и вообще… Жилкина — простая девчонка, ей все эти галантности — до одного места!».

— Давай, мать, не тупи. Я сам уже жрать хочу, как медведь бороться. Топай руки мыть! — и Сергей придал некоторое ускорение подружке, слегка шлепнув ее по привлекательной пятой точке.

Некоторую торжественность кухонному столу придавала белая скатерть, живописно размещенные в вазочке салфетки и подсвечник с тремя свечами — на потом, когда стемнеет.

«А вдруг засидимся за столом? Маловероятно, конечно, но — вдруг?».

Салат, хлеб, колбасная нарезка…

«Что еще? Что-то забыл, но и хрен с ним, по ходу пьесы добавим!».

— А что это за салат? — впорхнула на кухню Ольга.

А Серега вместо того, чтобы отвечать, откровенно разглядывал девушку. Светлое короткое летнее платье ей было явно к лицу. И пусть платье это не было из разряда вечерних, но — молодость, фигура, задорный вид… Который усугублял обычный хвост русо-рыжеватых волос на затылке.

— Ты чего, Сережка? — вдруг смутилась Жилкина, — Так разглядываешь меня… Как будто впервые увидел. Или съесть хочешь? Очень уж у тебя выражение лица такое… Еще облизнись, для полноты образа. Ну чего ты молчишь? Знаешь, я думала надеть что-то более интересное, но… По легенде же я ушла ночевать к Таньке, а к Таньке вечернее платье не наденешь, меня мать не поймет.

— Оль… — негромко обратился он к подруге.

— М-м-м? — в недоумении уставилась на него девушка.

— А ты сейчас есть сильно хочешь? — прищурился Серега.

— Я? Я-то не очень, но ты же сам сказал, что жрать хочешь…

— Да я как-то… Передумал. На некоторое время. У меня другой голод разыгрался.

И Васильев шагнул к ней. По пути, правда, незаметно отключил газовую плиту. Приобнял за талию, поцеловал ждущие этого девичьи губы. Для начала простой поцелуй, потом — поэнергичнее, далее — просунул меж губок язык и провел им по ее белым ровным зубкам. Девушка хихикнула, но тут же поправилась:

— Продолжай. Просто это было неожиданно, и у меня отчего-то мурашки волной по спине пробежали.

И Серега продолжил. Губы — тщательно и разнообразно, включая и несильные покусывания, потом — ушко, другое ушко… Вот здесь Оля уже задышала.

«Надо запомнить: ушки — ее слабое место. Что завитки, что мочка!».

Покусал слегка упомянутые мочки, перешел к шее. Все вроде бы привычно и давно продумано, но вот руки, мать иху… Они снова жили своей жизнью! Обе шалуньи уже были под подолом платья, и, мало того, что под подолом, так и трусики были немного сдвинуты вниз, и эти его ручонки вовсю мяли упругую, высокую попу. Потом одна осталась мять прелестные «полушария», а другая — правая, конечно же — рабочая, передвинулась вперед. Ольга ощутимо вздрогнула, когда его пальцы скользнули под резинку трусов. Вот они — густые, кучерявые, жестковатые волосы. И кончики пальцев принялись пробираться через эту преграду…

«Хорошо, что перед этим был сон по США. Там Гюнтеру Майеру постоянно приходилось общаться с „небритышами“, так что меня здесь это не шокирует!».

Задумавшись, не глядя отслеживая продвижение пальцев в трусиках подружки, Серега на какое-то время прекратил поцелуи. И Ольга взяла это дело в свои руки: целовалась она классно — в меру страстно, но без боли в губах, без сильных засосов. Потом вдруг решила «плагиатить»: принялась исследовать кончиком языка его уши, покусывала мочки. И к удивлению Васильева, ему это понравилось. А когда его пальцы коснулись лобка, Жилкина вдруг отстранилась и шепотом заявила:

— Так нечестно! Погоди-ка… — и принялась расстегивать ему ремень брюк.

Брюки упали на пол. Следом за ними, только не так энергично, а как будто стесняясь, не торопясь, сползли по ногам девушки ее белые трусики. Жилкина сама повернулась чуть боком, чтобы ему было удобнее ласкать ее.

— Прелесть какая… — шепнула она, глядя вниз, — Не перестаю любоваться.

А пальчики ее тем временем нежно охватили «предмет любования».

— Вот так… — подмигнула Ольга парню, — А то… Ишь чего удумал: будет тут стоять, поглядывать, как я извиваюсь…

И рука ее принялась чуть покачиваться — вверх-вниз, вверх-вниз.

«Ах ты так? Ну ладно!».

Средний и указательный его пальцы «рабочей» руки раздвинулись и опустились чуть ниже, охватывая с двух сторон мягкие и влажные нижние губки. А край ладони между ними уперся в небольшой бугорок вверху лобка.

«И что скрывает этот бугорок, а? А мы вот так!».

И «читер» принялся подавать свою «силу» в ладонь и пальцы.

— О-о-о… — с придыханием протянула подружка.

Рука ее замедлилась, движения ее стали как будто судорожными: забыла девчонка, что делать надо, только пальцы сильнее сжали ранее «захваченное».

— Сереженька… Милый… Это так… Это так хорошо. Прошу… Давай подольше, милый, не надо быстро.

Васильев ослабил напор, но принялся по чуть-чуть двигать пальцы: раздвинет-сдвинет, раздвинет-сдвинет. Ольга же свободной рукой судорожно охватила его шею, сжала руку в локте.

«Х-м-м… А она сильная. Конкретный такой захват вышел, вполне ощутимый!».

Кончики пальцев принялись играть с нижними губками, и Сергей с удовольствием почувствовал, насколько там мокро. Продолжая цепляться за его шею, Ольга вдруг откинула голову и утробно замычала.

«Пора!», решил парень, и пальцы его скользнули внутрь.

— Ах! — дернулась девушка и принялась, подергиваясь, насаживаться на них поглубже, — М-м-м…

«Пальцы тренировать надо. Ха-ха-ха… Как в интернет-мемах советовали: грузик, шнурок, и качай пальцы, приучай их к длительным сгибательно-разгибательным движениям!».

Но длительность не понадобилась. Ольга выпустила из руки его член, охватила шею парня и второй рукой, крепко стиснула ноги и… Даже дышала через раз, с сипом втягивая воздух через зубы. Она точно бы упала, если вдобавок к ее объятиям, Сергей не подхватил ее одной рукой под попу, а второй… Вторая рука… Точнее, его пальцы оставались все там же: в темном, влажном и мягком. В приятном. Спустя какое-то время девушка шепнула:

— Все-все-все… Вытащи пальцы, не могу больше, — и еще через пару вздохов, — Да что ж такое-то? Ноги не держат…

Сергей еще придержал девушку, пока дыхание ее не стало выравниваться. Уткнувшись в его грудь, Жилкина пробормотала:

— А ты… Нет, что ли? Х-м-м… Сейчас… Сейчас я отойду и…

Услышав, что дыхание ее пришло в норму, Васильев развернул подружку лицом к окну и наклонил. Ольга послушно уперлась руками в подоконник.

«Э, нет! Не так быстро!».

Взяв «его» в руку, принялся водить «головкой» по притягательно влажному и теплому. Девушка затаила дыхание.

«Не время еще!».

— Да что же такое-то? — воскликнула подружка, — Ну же, я жду! Ну, давай же… Серега! Ты что меня мучишь?

И даже притопнула ножкой, а потом сама подалась назад. С влажным всхлипом…

«О-о-о! Теперь мне впору застонать. Как же это… Хорошо!».

Оля все делала сама, двигалась все быстрее и быстрее. Сергею лишь оставалось придерживать ее за бедра, но на заключительном этапе он взял «бразды» на себя: дождавшись, пока девчонка снова отстонется, отвоется, рывком вышел из нее, развернул и с силой поставил на колени.

«Упс!», и еще несколько толчков бедрами. И…

«О-о-о… Ох же как… Ну же!», придерживал ее за голову, пока не излился весь в горячий, тесный рот.

Они постояли так с полминуты. Оля молчала, уткнувшись лицом ему в пах, и Сергею пришлось поднимать ее на ноги. Еще постояли, потом девушка как будто несмело протянула руки и обняла его за шею, пробурчала:

— Ты, Васильев, козел. Самый что ни на есть козлище. Я еще никогда… В рот так не принимала. А чтобы малафью жадно глотать… Это вообще за гранью.

— Это почему же? — спросил парень и, приподняв пальцами ее подбородок, жарко поцеловал в губы, несмотря на вялые и несмелые попытки девушки отстраниться.

— И тебе не брезгливо так-то… Я же вся… И вкус этот во рту…

— Почему я должен тебя брезговать? Ты прелесть, что за девчонка. Ты доставила мне массу наслаждения, а я должен тобой брезговать? Что за ересь, Оль?

— Ну-у-у… — невнятно пробормотала Жилкина.

— И что говоришь — вкус противный? — спрятал он улыбку.

Девчонка хмыкнула, секунду помолчала:

— Да нет… Как раз-таки не противный. Это странно, да? Может, это потому, что это твоя малафья. А меня от тебя… Знаешь, трясти начинает, как только увижу. Головой понимаю, что — дура, а ноги сами как будто подкашиваются и готовы в любой момент раздвинуться.

— А ты что же… Никогда раньше так не кончала?

— Не кончала? А-а-а… Понятно. Нет. Вот так — никогда. Приятно — бывало. Просто приятно и тепло. А вот так, когда голову срывает… Я вообще с тобой как-то… Пала. С ума сойти — я беру в рот буквально на первом свидании!

— Ну, не на первом. Мы же гуляли до этого с тобой, — возразил Васильев.

— Да я не про это! — с досадой бросила Ольга, — Я про постель. Про еблю, так понятнее?

Серега усмехнулся, но с серьезной миной кивнул:

— Да. Так понятнее.

— Вот что, Васильев… Мне нужно в душ.

— Оль… Ты чего — обиделась? — загорячился он, заподозрив, что подруга сейчас обматерит его и уйдет.

— Да с чего бы? — фыркнула Жилкина, — Сама хотела, сама и получила, чего обижаться.

— Ф-у-у-х… А я думал, что ты убежишь сейчас.

— Да прямо там! Нет уж, Сереженька… Если уж так низко пала, то буду падать до конца. Пропадать — так с музыкой. Ну! Научишь меня настоящему разврату, Серега? Я так понимаю — ты еще многое можешь показать, да?