Евгений Плехов в своей жизни не был законченным трудоголиком. Бывали, конечно, периоды, когда, как ни крути, а — надо! Вот лоб расшиби, но надо сделать эту работу к определенному сроку. Все же определенная усидчивость за ним водилась, мог заставить себя выполнять даже то, что было как-то… Против шерсти! А уж когда работа интересная, чего же тогда эту работу не работать? Но и периоды вольной или невольной «расслабухи» на него накатывали, тоже не отнять.

Васильев же, по памяти, если судить, в более зрелом возрасте мог определять: это нужно делать быстро и качественно, а это… Это может и подождать. Как говорится: каждая бумажка должна облежаться. Потому и играми компьютерными не пренебрегал, и с книжкой мог поваляться на диване, и с какой-нибудь новинкой кинематографа познакомиться. Нет, не неделями, конечно же, но периоды лени и безделья бывали.

«Это уже, когда на пенсион вышел!».

Опять же, во второй половине жизни Сергей Васильев проживал в выстроенном им доме, на земле, так сказать, а это накладывало определенные обязательства: и перед семьей, и перед самим домом, да и перед самим собой — добрый ли ты хозяин, или так — погулять вышел? Домашний скот они с Галиной не держали, но дом, постройки, небольшой огород… Кто жил или живет в своем доме, тот поймет: работы там никогда мало не бывает, всегда найдется, чем занять голову и руки. Потому игры, чтение и прочие хобби случались только в зимнее время.

«Да и опять же — рыбалка! Ну и жену куда-нибудь вывезти хотя бы раз в год нужно обязательно, у женщины тоже должна быть отдушина!».

Сейчас же — то ли в связи с молодым возрастом, то ли по другим причинам, но ощущал парень некое шило в заднице, вот прямо на месте ему не сиделось. Как будто кровь кипела пузырьками, бурлила и заставляла постоянно что-то делать, чем-то заниматься. Не сиделось Сереге на месте ровно. Оттого и физзарядку делал не как что-то скучное и обязательное, а от души: до ломоты в мышцах и суставах. Это, кстати, некоторым образом снижало ощущение шилопопости. Да и что там говорить: ощущение силы в мышцах, растяжки хорошей, красоты собственного тела тоже ему были по душе. И взгляды девушек и женщин, которые он нет-нет да ловил на себе — тоже нравились.

«Нет, ну а чего? Как говорится: лучше быть здоровым, чем больным, и лучше быть богатым, нежели бедным. Да и внимание противоположного пола — разве же оно плохо? А? Ну-ка, признайтесь себе — так оно, да? Вот то-то же! А то — развратник, бабник… Нет, ребята, как правильно пел Виктор Рыбин: 'А кто не бабник? Да тот, кто женщины не видел никогда!».

Посочувствовать можно тем, кто по разным причинам не обладает хорошим здоровьем, которое прямо зовет на разные подвиги ради прекрасных дам и их благосклонности.

«Да, как в том анекдоте: „Проследив тоскливым взглядом за девушкой в супер-мини, дед на лавочке взмолился: 'Господи! Если ты отнял силы, забери и мысли!“. А вот разным заднеприводным мы сочувствовать не будем. Нет у нас к ним сочувствия ни капельки!».

Как и обещал Сергей матери: с утра пораньше, после зарядки и завтрака, он принялся за разбор покупок, приведение их в должный вид путем глажки, осмотра и размещения в платяном шкафу комнаты.

«Хорошие кроссовки. Прямо — очень даже ничего. Не „адики“, конечно, но — вполне, вполне. А „адики“ уже где-то есть? Замшевые такие, красные или синие с тремя знаменитыми полосками, на тонкой, но очень комфортной подошве. Нет, скорее всего, они уже где-то есть, но на складе Риты их точно не было!».

Сергей крутил-вертел в руках черные кроссовки «Тиса», с оранжевой стилизованной буквой «Т». Венгры обувь делать умеют, не отнять. Кроссовок он взял вчера две пары: вот эти кроссовки-красотки, и попроще, наши киевские, белые, кожаные, с двумя красными полосками. И цена-то какая демократичная: «угорские» стоили семнадцать рублей, а киевские и вовсе двенадцать. Вот родные можно «убивать» постоянными занятиями, они довольно кондовые, но прочнее даже на вид. А «Тиса» все же тканевые, с кожаными носками и задниками. Но вид — да, этакий — парадно-выходной.

Взял он и два спортивных костюма: полушерстяной «гэдээровский», темно-синего цвета, с двумя полосками на рукавах и вдоль штанин, и замком до середины груди; и наш, ленинградский, тоже полушерстяной, только попроще видом — без полосок и замочка. Спортивный гардероб завершала короткая, синтетической ткани куртка-ветровка цвета «олива».

«Надо все-таки еще обычный спортивный трикотажный костюм купить, а то мой старый уже и растянулся донельзя, и выгорел почти до белизны. И кеды. Да-да, все те же кеды „Два мяча“. Вот в них и буду постоянно заниматься, пока теплое время года!».

Шкаф постепенно заполнялся и приобретал «жилой» вид. Отгладил Серега и сорочки, развешал их на плечиках. Кроме тех, что с длинным рукавом под пиджак, он купил три рубашки с коротким рукавом: пару светлых однотонных и клетчатую — под джинсы. К последним он взял еще пару рубашек «поло».

Кроме ранее упомянутых туфель «дерби», купил Васильев и «лоферы» песочного цвета, тоже под джинсы.

«Лоферы — это туфли такие, с нарочитым внешним швом впереди. Похожи на „мокасины“, но только не на сплошной тонкой подошве, а на невысоком каблучке!».

А еще обнаружились на складе «парусинки», тканевые, полотняные летние серые туфли, которые почему-то назывались на коробке «туфли теннисные». Парень определил их в комплект с летними легкими брюками.

«А вот и раскритикованные батей зимние ботинки. Точнее, это невысокие, чуть выше щиколотки сапожки. Ну да, цигейка в них совсем короткая, да и подошва тонковата, но „на выход“ — в самый раз!».

Продолжая возиться, Плехов задумался:

«Никогда не обращал внимания на развитие моды в нашей стране. За модными тряпками никогда не гонялся, предпочитая сдержанный стиль. А потом, когда переехал в Москву и познакомился с Юлькой, то и вообще — полностью отдался на волю вкуса подруги. А у Юльки вкус есть, этого не отнять. Никакого „кича“, ничего „вырвиглазного“, и полное отсутствие какого-либо гротеска или, как стали называть, дабы оправдывать отсутствие вкуса — вызов обществу. Стоит признать: эти неяркие, но качественные и со вкусом подобранные вещи были куда дороже всех тех шмоток, что любит надевать определенная часть нашего общества!».

Уже здесь Плехов осмотрелся, из любопытства полистал многочисленные мамины модные журналы, посмотрел семейные фотоальбомы…

«А что — это тоже было необходимо, чтобы познакомиться с семьей получше!».

И пришел к неоднозначному выводу: ему больше нравился стиль одежды шестидесятых, с их сдержанностью, чувством вкуса и достаточности. Только вот настораживала повсеместная тяга к новомодным синтетическим тканям. И если в тех же дамских чулках и колготках синтетика вполне уместна и оправдана…

«В купальниках еще. Да-да, чтобы все-все облегало и ничего не обвисало мокрой тряпкой!».

То вот в прочей одежде… Спросил Серега у бати — как ему модная нейлоновая сорочка? Отец сморщился, как будто лимон съел:

— Дерьмо! Полное дерьмо. Чуть солнышко пригреет — так в ней жарко, чуть ветерком повеет — холодно. И тело ни хрена не дышит, к вечеру чувствуешь себя пропотевшим, грязным каким-то, ну полной свиньей, в общем!

Васильев-старший усмехнулся, покосился в сторону зала, где смотрела телевизор жена:

— Вот ночнушки у баб из этой дряни — красивые, не отнять. На ощупь гладенькие такие, все тело облегают. Приятно посмотреть. Ну, и потрогать, само собой.

Но как понимал Сергей, сие поветрие присуще не только Союзу, это сейчас происходит повсюду. Постепенно люди разберутся и что-то уйдет совсем, что-то начнут применять по-новому, более умно и грамотно, что-то преобразуется в удобные и ноские вещи.

«Ага. Так вот — про моду! Если в шестидесятых стиль одежды и мужчин, и женщин был очень симпатичен мне… Мини у дам — опять же! Как же⁈ Это же… М-м-м… Даже не знаю, как сказать. Прелесть, просто, а не стиль!».

То ближе к концу шестидесятых, вначале и середине семидесятых стиль менялся и не сказать, чтобы в лучшую сторону: все эти яркие, даже с перебором, краски, дикие узоры…

«Брюки-клеш, мать их не так! А уж прически у мужиков — это нечто. Вот неужели нет понимания, что на Западе это своеобразный гротеск, присущий больше публичным выступлениям певцов и артистов, и что в основной массе на улице люди такое не носят и так не ходят. Это как впоследствии спущенные до коленей штаны в подражании неграм в Пендосии, а потом и по всему миру. 'Йоу, браза! Айм репер, фака-маза!».

Потом стало хуже — опять же, в понимании Васильева. Мини на девушках пропали, появились миди, а потом и макси, одежда стала мешковатой и невзрачной. В общем, стиль восьмидесятых Сереге «не зашел».

«Разве что лосины на девушках в конце десятилетия⁈».

Ну а в девяностые вкус к одежде в подавляющей массе народа пропал вовсе. Да и не только в народных массах: тогда уже появились зарубежные телеканалы и передачи на ТВ, и то, что демонстрировали «модные» кутюрье на показах, по мнению Васильева, нужно было сжигать напалмом, сразу и без лишних разговоров. В общем, пичалька…

Серега на пару секунд задумался, почесал затылок и расхохотался:

«Разворчался, как старый дед. То ему не нравится, сё ему не нравится. То трава недостаточно зеленая, то девки нехороши, то презервативы чего-то гнутся стали. Мало ты „пофестивалил“ с теми якобы некрасивыми девками в восьмидесятые? И мини снова вернулись, и упомянутые лосины опять же… А в девяностые? Хоть и было уже за сорок, но все равно периодически блудил. М-да… Девяностые, они такие… „Святые“, мать иху! Но опять же — девки были хороши. Тогда вообще народ, как с цепи сорвался, жил как в последний день: вроде и проблем было — ой-ой-ой, а отрывались тогда… Секс стал — как стакан воды выпить. Так что не греши, люди всегда боль-мень одинаковы: есть хорошие, есть нормальные, есть с гнильцой. Ну и конченых уродов тоже всегда хватает. Осмотрюсь сначала, если память Васильева не изменяет, если не приукрасил прошлое в своих рассказах отец Плехова, то люди здесь все же получше, попроще и посердечнее, чем в будущем. Меньше равнодушия, но больше дружелюбия и открытости. Интересно же самому сравнить, да?».

А что непривычны наряды, прически — так что же? Если представить окружающих без всего этого, без временного и наносного — люди как люди. Те же женщины — они что, как-то глобально, целиком и полностью изменились? Так ведь нет: есть худенькие, есть стройные, есть пышки и есть откровенно полные. Низенькие и нормального роста, есть и высокие, как тебе нравится. Нет фитоняшек, целенаправленно строящих свою фигуру? Ну так и в будущем, в реальности, эти красотки обитают все больше в интернетах, во всяких «жежэшках» и «инстаграмах», в «тик-токах» и «тиндерах» с «онлифансами». На улицах, за редким исключением, девушки и женщины обычные, с кем и знакомятся такие же обычные парни и мужчины.

«Так что — не бубни и не ворчи. Х-м-м… Пользуйся тем, что есть. Как там в одном старом… Хотя, как старом? Еще в не появившемся здесь мультфильме говаривал главный герой: „Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое!“. Так и будем жить, а там — куда кривая вывезет!».

В почтовом ящике подъезда Сергей обнаружил сразу три квитанции на посылки. Это значило, что все отправленное прапорщиком Мурзиным начало приходить на местное отделение. Отец предложил использовать шкаф, имеющийся в гараже — чтобы мать раньше времени не обнаружила замыслов сына. Распаковывая мешковину посылок, Серега был приятно удивлен и даже несколько растроган: «прапор», проникнувшись приятием в отношении Васильева, добавил немало от себя. Форменных рубашек по размеру сержанта было штук десять, из них — не только уже ношенные Серегой в батальоне, но и абсолютно новые, ни разу не надеванные. Полуботинок обнаружилась лишняя пара, брюки новые тоже присутствовали как простые, так и бриджи, то есть, по уставу называемые — брюки в сапоги. И чего уж Васильев совсем не ожидал: новенькая, пахнущая складом офицерская армейская плащ-палатка. Фляжка в брезентовом чехле, котелок с крышкой — все было из разряда «муха не сидела». Улыбку Сереги вызвал и тот факт, что кроме мешковины, которая использовалась в качестве верхней упаковки, все присланное было аккуратно упаковано в портяночную ткань: часть в зимнюю, байковую, а другая часть — в летнюю, хлопчатобумажную ткань. Портянок у Васильева вышло — лет на десять вперед! В общем, если рассуждать, по совести: устроившись в милицию, Васильев пару лет мог спокойно обойтись без положенного вещевого довольствия. Кое-как распихал все по шкафу и по полкам гаража, «парадку» Серега пожалел: очень уж тщательно и с любовью была она оборудована.

«Построен мундир», как раньше говорили!'.

Потому принес домой и развешал в платяном шкафу, отгладив предварительно. «Формягу» случайно заприметил отец и не выдержал:

— Клава! Клава, поди сюда. Ты посмотри, мать, какая красота.

Мать пришла, оценила и, чуть подумав, скомандовала:

— Ну-ка, надевай! Хочу посмотреть, как это все на тебе смотрится.

Сергей, посмеиваясь, заставил родителей выйти из комнаты и споро, привычно облачился в форму. Полную парадную, то есть и хромовые сапоги не забыл надеть.

— Орел! — с гордостью рыкнул батя, — Орел! Не отнять, не прибавить. Серега… А чего ты медаль не прицепил? А ну-ка, исправляй нарушение формы одежды.

Мать с недоумением наблюдала, как отец помогал сыну прицепить награду на китель.

— Сережа… А за что медаль-то? — спросила женщина.

— Да там, мама… Было, в общем. Говорить не буду, я подписку о неразглашении давал.

Мать закусила губу, а глаза заметно повлажнели:

— Так вот откуда эти шрамы. А ты все — учения, учения, веткой поцарапался.

И уткнулась головой в грудь сына, стукнув того кулачком:

— Гад такой… Все врешь, да?

С другой стороны парня приобнял отец:

— Ну ладно, мать… Чего там: жив и здоров. Вон какой молодец. Гроза всех девок!

Мать приподняла голову, зыркнула на мужа:

— А у вас все одно на уме: девки, девки…

Поглядев искоса на себя в зеркале открытой двери шкафа, Васильев-младший вдруг вслух подумал:

— Слушайте, родители… А чего бы нам вместе не сфотографироваться? У нас же общих фотографий — раз, два и обчелся. А вы сейчас к Ваньке поедете, вот и увезете ему фотографии. Мы с ним уже больше двух лет не виделись, вот пусть и посмотрит на младшего брата. Посмотрит и призадумается: не все коту масленица, а я помню, как он мне подзатыльники отпускал. Теперь-то — хрен там! Сам щелбанов ему наставлю.

Мать сообразила быстро:

— Ну-ка, развернитесь к шкафу лицом…

В зеркале отразились бравый сержант в парадной форме, крепкий и симпатичный мужчина, красивая женщина «в самом соку». Только родители были в домашнем.

— Молодец, Сережка! Хорошо придумал, надо обязательно сфотографироваться. Только вот успеют ли фотографии сделать? Меньше недели ведь до отъезда осталось.

— Это, мама, как простимулировать фотографа, — усмехнулся сын, — если материальное стимулирование будет достаточных размеров, то и за день выдадут результат.

— Так, все! Коля, завтра с обеда — домой. И ничего не знаю, никаких отговорок не приму. Одеваемся прилично и едем в ателье. Только вот в какое?

Отец внес свою лепту:

— У Ковалева где-то родственник работает… Артурка хвастал, что мастер непревзойденный. Они только у него и фотографируются.

— Х-м-м… А чего мы этого мастера никогда к нам домой не пригласим? Сколько гулянок уже было, могли бы и сфотографироваться на память. Коля, ну ты чего в самом-то деле? Я-то об этом не знала, а ты куда смотрел? Так… Я сажусь на телефон и звоню Татьяне!

«Батя опять виноват остался. Ну, здесь, как всегда — виновен мужчина!».

— А ты, Сережка, завтра после обеда, чтобы дома был: прическу мне сделаешь и подкрасишь.

«И это знакомо: проявленная инициатива всегда… к-х-х-м… инициатора!».

Сам Васильев-младший придирчиво осмотрел себя в зеркало: как ни крути, а постричься придется. Не критично пока, но для фото, а потом…

«Надо будет сразу заказывать и фотографии для поступления на службу: в удостоверение, в личное дело. Только как это сделать, чтобы мамаша не видела? А то устроит мне „восемь лет непрерывного расстрела“!».

Потому с утра пораньше Сергей решил отправиться в центр города, посмотрев вначале на имеющейся карте города, где находятся эти модные ателье. Приоделся, конечно, как говорится, «причипурился!». И то, что был Серега «на колесах»: батя совсем успокоился по поводу навыков сына и давал автомобиль в пользование беспрепятственно, только придавало парню дополнительный, очень весомый лоск.

«Совсем ты „замажорился“, Серега. Как бы нос не задрать от такого-то дела!».

Не успел выехать со двора, а здесь — глядь — Ольга неспешно направляется в сторону своего дома. Серега хмыкнул про себя: «Вот кто мне поможет!».

— Девушка! Здравствуйте! — а на носу у «мажора» висели солнцезащитные «суперские» «рей-баны авиаторы», которые тоже нашлись среди вещей, подаренных в разное время отцу.

Оля мельком глянула на «приставалу» и, не торопясь, походкой от бедра проследовала дальше.

«А ведь хороша! Серая короткая довольно облегающая юбка ей идет — вон как попку выгодно подает. И светлая блузка приталенная… Х-м-м… А со времен школы „верхние девяноста“ у Жилкиной явно раздались: пусть не эталонная „тройка“, но уверенная „двойка“ — точно! Да что я? Сам уже не раз тактильно обследовал. Ножки… Ножки у Оли всегда были — высший класс! Длинные, ровные и полные ножки танцовщицы. Но почему она даже не взглянула? Не узнала? Или я переборщил с образом „мажора“?».

Сергею пришлось быстренько развернуть машину, ибо еще метров пятьдесят и девчонка зашла бы в свой подъезд.

— Девушка! Ну что же вы меня игнорируете? — догнал он идущую по тротуару Жилкину и медленно покатил рядом.

Ольга хмыкнула, поджала губки и процедила:

— А я на улицах не знакомлюсь. И вообще… Может, у меня парень есть?

Васильев не выдержал и расхохотался:

— Мать! Ты чего? Своих не узнаешь? — и поднял на лоб очки.

— Серега? — опешив, остановилась девушка.

Васильев вышел из машины и, подойдя к подруге, приобнял ее за талию и чмокнул в щечку. Ольга отпихнула его и прошипела:

— Совсем уже? День-деньской, а он целоваться лезет. Тут вокруг окон… Мамке быстренько донесут, она уже и так все выспрашивает: что Сергей, как там Сергей, что у вас…

Девушка придирчиво осмотрела парня, кивнула:

— Ну, это было понятно: маменька быстро приодела сыночка. Ишь, какой франт получился — весь в модном.

— Оль… Ты чего? Не с той ноги сегодня встала? — огорчился Васильев.

— Ай, даже не спрашивай! — отмахнулась Жилкина, — На работе совсем задрали. Представь — я только что пришла с работы, спать лечь не успела, как мать выкатила задачу: продукты, дескать, в холодильнике закончились. Вот и пришлось топать в гастроном, а там картошки нет: осталась либо совсем мелкая, такую и поросенку предлагать стыдно, либо гнилая. Остальное-то вроде бы купила…

— Слушай, красавица… А давай поможем друг другу, а? — обрадовался Сергей.

Девушка снова осмотрела парня и дурашливо закокетничала: повернула головку вбок, чуть надула губки, улыбнулась эдак: блондинка-блондинкой:

— Ой, и чем же я могу помочь такому модному парню? Девушки мы простые, куда нам до таких красавцев?

Серега фыркнул, покосился по сторонам и чуть ближе наклонился к подруге:

— Ну, чем ты мне могла бы помочь, ты и сама знаешь…

— Нахал! — картинно прижала ладошку к щеке притворщица, — Как ты можешь мне такое предлагать⁈

— Х-м-м… Такое — это какое? Если мы говорим про одно и то же «такое», так оно нравится как мужчинам, так и женщинам. Или ты не знаешь?

Жилкина «стерла» маску глупышки с лица, засмеялась:

— Ну-у-у… Это, знаешь ли, смотря с кем — нравится. А то бывают такие варианты, что никак это «такое» понравиться не может.

— Кисуня! — заворковал Васильев, — Я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты точно была без ума от «такого».

Ольга ткнула его кулачком в живот:

— Ох, Васильев… Я с тебя просто — «не могу»! До того откровенный, что просто оторопь берет. А и правда буду «без ума» или только обещаешь?

— Правда, правда. Я уже даже план составил: что, как и когда. Ну, то есть — в какой последовательности и что буду делать, чтобы ты «без ума» становилась плавно, но непреклонно. Повышая градус, так сказать.

Девушка откровенно хохотала:

— Прямо вот так — план, да? На бумаге?

— А как же? У меня все ходы записаны! — покивал головой Серега, — Правда пока не придумал, с кем посоветоваться — может ошибки какие есть? Так откорректировать, пока не поздно. Ну и у кого этот план утвердить, мне пока непонятно.

Сергей дурашливо почесал затылок:

— Может, ты скажешь — у кого такие планы утверждают? Не в горкоме же, и не в райкоме.

Ольга, вытирая намокшие уголки глаз, ответила:

— Не знаю я, у кого ты его утверждать будешь. Но что точно — так это не у моей матери.

— Да? Думаешь, побьет? А если побьет, то — тебя или меня?

— Васильев! Ну, хватит уже. У меня сейчас тушь потечет! А побьет… Побьет, думаю, обоих. Ты же там наверняка разные гнусности запланировал.

— Это как посмотреть, Олечка, как посмотреть! — скорчил морду Серега, — Если на бумаге — так вроде бы и впрямь — сплошной разврат и неприличности, а если по жизни… А вдруг тебе понравится?

— Да-а-а? Даже интересно стало, что ты там понаписал, — Ольга закусила губу, потом, сдерживая улыбку, призналась, — Знаешь, Комаров… Это муженек Танькин… Ну, Живцовой, понимаешь? Ага… Так вот… Он где-то раздобыл журнал. Ну, такой…

— Неприличный? — насупившись, Васильев постарался изобразить мину Шурика, из известной комедии.

— Совсем неприличный! — кивнула Ольга, — Прямо — совсем-совсем неприличный. Там приличий вообще никаких, даже буквы иностранные и те — неприличные.

— Ц-ц-ц-ц… — покачал головой Сергей, — А ведь еще комсомолец, не так ли?

Ольга посмотрела на него и снова рассмеялась:

— Так ты мне дашь рассказать или будешь меня смешить?

— Рассказывай. Я весь внимание! — убедительно мотнул головой Васильев.

— Нет! Ну я так не могу, Сережка. Я с тобой спокойно говорить не могу, меня постоянно на смех тянет.

— Эх, мать… — вздохнул Сергей, — Лучше бы тебя со мной тянуло на грех, а не на смех.

— Так вот, про грех… — засмеялась Жилкина.