Отец, явно расстроенный, вышел в лоджию и закурил. Сергей, пару секунд подумав, вышел следом и попросил сигарету.

— Серега, ты это… Не стесняйся: в кладовке коробку найдешь, там пару блоков «БТ» лежит — бери сколько надо.

— Угу… Спасибо. А то у меня, честно говоря, денег совсем нет.

Батя шлепнул себя по лбу:

— Итить твою мать! И я ж забыл о таком деле-то. Ну, а ты какого хрена молчишь? Чего скромничаешь? Ладно… Сейчас я тебе пару сотен «на пока» дам.

— Спасибо, пап. Я — как только, так — сразу! — кивнул парень, — Отдам, в смысле…

— Ты это, сына, брось! Отдавать он еще собрался. Когда ты еще устроишься, когда первую зарплату получишь?

— Батя… — Сергей решился открыться отцу, но не знал, как начать, — Бать… Я уже это… Определился. Ну, куда пойду работать.

— Да? — удивленно уставился на него отец.

— Ага… В общем, надумал я в милицию устраиваться.

— Х-м-м… Не, так-то оно — понятно, — отец почесал пятерней затылок, — Да и ничего против я не имею, хотя, конечно… Мне б хотелось, чтобы ты куда-нибудь к нам: в строительство или на транспорт. Там-то я смог бы тебе помочь, хотя бы на первых порах: знакомств-то у меня — полно!

— Не, батя… Ты прости, конечно, но я… Как бы это получше объяснить? В общем, я хочу сам и решать, куда идти, и жизнь свою строить — сам.

Отец покосился на сына. Как показалось последнему: с некоторым уважением.

— Это — хорошо, сына. Это — правильно. Только вот… Зарплата там у них — ну явно не ахти! А ну как семьей решишь обзавестись?

— Здесь дело… В общем, с семьей я спешить не буду, так решил… А про зарплату — я знаю. Но там ведь с каждым званием прибавка небольшая идет, да и за выслугу лет тоже.

Отец задумался, потом кивнул своим мыслям:

— Ты вот что… Ты еще раз обдумай все хорошенько, и так сразу — с плеча — не руби. Давай, когда мы приедем, еще раз сядем и вместе решим.

— Ладно… — согласился сын, правда, про себя подумав:

«Все уже решено!».

— А я вот еще что хотел спросить, пап… Вижу, ты постоянно «БТ» куришь. Они что, сигареты эти — лучшие сейчас?

Отец хмыкнул, покрутил в руке пачку:

— Да как сказать… Нет, ну «Приму» или «Астру» мне курить вроде, как и не по чину. «Беломор» и прочие папиросы — тоже. Да и хлопотно же с папиросами: они все норовят высыпаться, оттого и портсигары мужики носят. Сигареты, то есть, удобнее. А из сигарет… Наши — как нарвешься: одна фабрика вроде и неплохо делает, другая — так себе, ну а третья — вовсе прелую траву забить старается. Да и сырые они — сплошь и рядом, хрен протянешь такие сигареты. А болгарские… Они вроде поприятнее, табак пахнет хорошо. А что про «БТ»: так пачка жесткая, в кармане не сомнешь случайно. Вот «Родопи», к примеру, тоже ничего, но пачка бумажная: то намокнет где-нибудь, то помнется.

— Понятно… Я вот что еще спросить хотел: ты вот в гараж уйти хотел… А чем вы там занимаетесь?

Парню и впрямь было интересно: ну как же — фактически руководитель такого большого предприятия, а ходит в гараж в свободное время, где, в основном мужики попроще собираются.

Отец усмехнулся:

— Ну, если верить нашей маме, то мы там водку пьем, да лясы точим. Однако… Нет, порой по паре рюмашек и пропускаем, но тоже не пьянки ради. Я, Серега, все ж таки механик, и не забыл еще как гайки крутить. Да и интересно мне. Самому интересно! Я и сейчас запросто «двигун» могут разобрать и собрать…

Васильев-старший с некоторой гордостью продемонстрировал свои немаленькие ладони:

— Вот этими руками. Или коробку, или в ходовой поковыряться… Особенно интересно мне, когда машины появляются с новыми агрегатами — как оно там у них? Да и по работе своей я это знать должен. Пусть здесь и не грузовые машины, но ведь и легковые у нас в колонне имеются. Вот… Так что… Отрицать не буду: когда и «козла» с мужиками забьем — не без того, или в «шисятшесть» перекинемся.

— Х-м-м… А это… — сын почесал лоб, — А это не воспримут люди как урон твоему положению, твоей должности?

Старший рассмеялся:

— А какой здесь урон? Люди видят, что их «главный» в машинах разбирается, гайки крутить умеет, в масле, да в солидоле руки испачкать не боится. К-х-м-м… Да и кто у нас в гаражах собирается? Это же все больше наши старые работники — кто квартиры здесь получил. А они меня и механиком еще помнят. Так что — нет здесь урона моему авторитету.

Серега кивнул: мол, понял и пошел в зал, где в ожидании мужчин смотрела телевизор мать.

— Мам… Что хотел предложить… Давай батю отпустим, а? Ну правда, чего он как привязанный с нами сидеть будет? Я все и так тебе покажу, расскажу. А список тот… Мы и чуть позже составим. А потом я пойду суп варить. Как тебе такой план?

Женщина хмыкнула, чуть повернув голову от «волшебного ящика»:

— Это он тебя как адвоката прислал? А чего ты за него заступаешься?

— Ну-у-у… Должна же быть у человека какая-то отдушина? Чтобы от работы отдохнуть.

Мать всплеснула руками:

— То есть, у него должна быть отдушина, а у меня — нет?

Сын с готовностью кивнул:

— И у тебя должна быть. Обязательно! У всех такая должна быть. Вот я тебе, в качестве той отдушины, и расскажу все, что знаю про макияж.

— Ой, да ладно… Пусть идет. А пока… Дай мне передачу посмотреть. Через часок, хорошо?

Сергей покосился на экран большого черно-белого «Горизонта». Какая-то симпатичная женщина с хорошей улыбкой слушала комментарий человека в белом халате. Речь шла, как понял парень, о женском здоровье.

«Так это же и есть — передача „Здоровье“. А ведет ее… Х-м-м… Белянчикова. Юлия, вроде бы? Я их всегда путал: Белянчикову и вторую… Элеонору. Но та все же более породиста, чем вот эта милая женщина. Беляева, точно! И ее „Музыкальный киоск“!».

В размышлениях об интересном феномене советского телевидения: постоянных многолетних ведущих телепередач, парень отправился известить отца об амнистии. Батя сразу же воспрянул, аки боевой конь, понятливо и с благодарностью кивнул сыну, хлопнул того по плечу:

— А может, и ты со мной? Хоть с мужиками тебя познакомлю. У нас там знаешь, какая интересная компания подобралась…

— Не, батя. Думаю, это будет уже перебор: мама не поймет. Решит, что это заговор и предательство, если мы оба сбежим. Да и суп же мне готовить! Ты смотри — к шести часам возвращайся, чтобы на ужин не опоздать, а то опять под репрессии попадешь.

— Все! Я ушел, — подмигнул мужчина и скрылся, пока ветер не переменился.

А Сергей ушел в комнату, принялся перебирать струны гитары.

«Ага… Про ведущих этих. Эти женщины, а еще — Песков, Дроздов, да Сенкевич — их же знал весь Советский Союз. Ах да! Еще — Юрий Николаев! Они как родные люди были — каждую неделю приходили в каждый дом, и их — ждали! Вот где популярность, вот где „звезды“, а ведь никак их звездность не проявлялась. А потом-то, в будущем, кто тех ведущих запоминал? Они же менялись как перчатки, и пустые какие-то были, как говорящие головы. Да уж… Хотя я и телевизор-то там не смотрел, а зачем? Говорил же Преображенский: „Не читайте советских газет!“. Так что там — советские газеты? Вот то ТВ — это уж точно „зомбоящик“. Так… Стоп! Что-то я позабыл… Ага! Ольга же! Созвониться же договаривались!».

Сергей выскочил в холл, по пути крикнул матери:

— Мам! Я телефон к себе утащу, хорошо?

Телефон, стоявший у них в холле на небольшой тумбе, чем был хорош? Шнур у него был длинный, чуть не по всей квартире можно было аппарат таскать. Упав на тахту, он набрал номер: у Жилкиных телефон тоже имелся, благо, что отец подружки был пусть небольшим, но начальником — прорабом в СМУ.

— Алло… Добрый день! А Ольгу можно пригласить к телефону? — «А что это за мужской голос мне отвечал? На отца непохож — молод больно!».

Услышал в трубку, как на другом конце провода какой-то обалдуй заорал:

— Ма! Ольгу к телефону. Не, я к ней не пойду, она меня опять бить будет. Да я почем знаю. Кто, кто… Хахаль какой-то! Хахаль, говорю, ейный!

«Тьфу ты, бля… Похоже, это Ольгин младший брательник — она же упоминала про него, что шалопай, каких поискать. Вот же… Поганец!».

— Да. А кто это? — а теперь, похоже, мать.

«Блин! Совсем не помню, как ее зовут!».

— Здравствуйте! — добавил чуть баска для солидности Серега, — Кто? Это знакомый Ольги. Да вы меня должны помнить: Сергей это, Васильев. Мы с Олей вместе в школе учились. Помните, танцевали еще…

— Сергей Васильев? Ах да… Ну как же — помню! — только вот голос женщины заставлял усомниться, что помнила она — кто такой, этот Сергей Васильев, — Оля! Оля, тебе звонят.

И наконец, сонный, даже на слух теплый и уютный голос девушки:

— Да… Кто это? — было слышно, как она зевнула: негромко, видно — прикрывшись рукой.

— Ну, мать, ты даешь! — насмешливо протянул Сергей, — Еще спрашивает: кто это. Я вот как взревную, взревную и прибегу с разборками: кого это ты еще ждешь?

— Ой, Сережка… — негромко засмеялась девушка, — Ты это перестань: взревнует он. Ишь ты, Отелло выискался.

Снова в трубке послышалось постороннее:

— Мам! Это точно ейный хахаль, я тебе говорю: вон как мурлыкать принялась! — тут же послышался звук подзатыльника, звонкий, ловкий и очень удачный.

— Слушай… А сколько твоему брату лет? Вроде постарше должен быть, а ведет себя как ребенок, — заинтересовался Васильев.

— Да придуривается он! Шестнадцать уже, а все детство в жопе играет. Когда его только в армию заберут — сил моих больше нет, терпеть его выкрутасы, — пожаловалась девушка, но потом взбодрилась:

— А ты чего звонишь?

— Вот-те — нате! Так договаривались же: созвониться в воскресенье днем, — немного растерялся Сергей.

— А, ну да, точно. Ты прости меня… Просто дежурство выпало — упасть не встать! Все из головы выдуло.

— Так это… Может, встретимся сегодня, прогуляемся? — предложил он, — Часов в семь?

— Ну-у-у… Только если недолго, часов до десяти. Тут, знаешь, Сережка… У меня на работе проблемка возникла… А ну-ка — скрылся с глаз моих! — вдруг рявкнула девушка, — Поганец! Допросишься ты у меня: я тебе твои лохмы повыдеру.

— Подслушивает? — засмеялся Серега.

— Да если бы… Дразнится, придурок! Я говорю, на работе у меня аврал полнейший: одна медсестра в декрет ушла, другая — на больничный. А еще одна… Курва! По путевке на юг собралась ехать…

И понизив голос, чтобы слышал только собеседник:

— Вот что значит — спать с завом. И отпуск вне очереди, и путевку на юг.

— Да? А ты, значит, «облико морале», — подначил Васильев.

— Ну-ну… Попрошу без намеков! — притворно построжела голосом девушка, но сразу вздохнула:

— Там очередь к телу, мой номер даже не десятый. А уж интриги какие плетутся, куда там мне…

— Да уж… А мне в качестве преференций тебе и предложить-то нечего, — вздохнул Серега, — У меня ни путевок, ни в плане отпуска — глухо все.

— Да ладно, — засмеялась Ольга, — Мне от тебя ничего такого и не надо. Так вот… Всю следующую неделю я буду трудиться… За себя и за того парня! Только к следующим выходным обещают график переделать.

— Слушай… А может, куда в кафе сходим или в ресторан? — вскинулся было Сергей, но тут же вспомнил:

«Дурень! А в чем ты в кафе/ресторан пойдешь-то? В батиных штанах и в тесных туфлях? Стыдоба. Перед девушкой. Да и перед остальными — тоже!».

Но выручила сама Ольга:

— Да ну их… У нас здесь рядом ничего приличного нет. А в центр ехать… До десяти вечера, сколько мы там просидим? Так что давай просто погуляем. А вот когда я войду в нормальный режим работы…

Честно говоря, это обещание: «когда я войду в нормальный режим работы», оно и радовало, вселяло надежды, но и заставляло сомневаться — когда еще они будут, следующие выходные?

«Опять же — родители уедут, будет куда вести девушку!».

Поболтав еще несколько минут, Серега распрощался с подружкой до девятнадцати.

— Все? Наговорился? — немного недовольно осведомилась мать, приоткрыв дверь в комнату.

— А ты чего… Говорила же — часок тебе нужен.

— Да… Там сюжет сменился, мне неинтересно стало.

Расположились все на той же банкетке у трельяжа. Только — вот интересно-то — Сергей сейчас не «наводился» так на эту женщину, как было буквально вчера. Нет, он по-прежнему видел перед собой красавицу, но… То ли ночь с Верой, то ли только что завершенный разговор с Ольгой? Однако мог вполне держать себя в руках, даже на оголенные «предательским» халатиком ножки не смотрел.

«Не смотрел, я говорю! И — да, красивые ножки, без сомнения. Но… Да и пусть их!».

Женщина, видимо, тоже почувствовала какое-то изменение, ибо внимательно разглядывала сына.

— Ты с кем сейчас разговаривал? — все-таки не выдержала.

— С Ольгой же! Я тебе говорил про нее. Договорились, что пойдем прогуляться вечером.

— Опять до утра? — «ехидства бы ей поубавить!».

— Ох, мама, мама… Хотел бы до утра, но Оле завтра к восьми на работу. Я же не изверг, чтобы мучить девушку бессонницей.

Женщина усмехнулась:

— А девушку ли?

— У-у-у… Клавдия Сергеевна… Ц-ц-ц… — с улыбкой покачал он головой, глядя в глаза матери в зеркале, — Нечестная игра. Ох, и нечестная. Грубовато играете, красавица! Прямо вот — неспортивное поведение.

— Чего это… — она обиженно надула губки.

— Слушай! А хочешь, я тебе анекдот в тему расскажу? — развеселился парень.

— Неприличный наверняка, — не столько спросила, сколько «поставила диагноз» мать.

— Ну, решай сама. Так вот, слушай: ругаются мать с сыном, она ему претензии вываливает, он — ей. Чтобы оставить последнее слово за собой, мать, выходя из комнаты, говорит: «И вообще… Я твоих шлюх даже никогда не ругала!».

Женщина посидела секунду, пытаясь не рассмеяться, но потом все же фыркнула.

— Да уж… Жизненный анекдот, ничего не скажешь.

— Слушай другой: у парня день рождения, он позвал своих друзей и подруг. Пришли компанией гости, и сын, зайдя на кухню, говорит матери: «Мама! Среди девушек — моя подруга. Угадай — кто?». Мать хмыкнула: «А чего здесь гадать: вон та!». Сын удивлен: «А как ты узнала?». «А чего там узнавать? Она мне сразу не понравилась!».

Мать засмеялась:

— Всегда знала, что анекдоты точно передают жизнь!

— Ладно… Что мне тебе рассказывать и показывать? — вернулся к цели их занятия парень.

— Покажи, как ты мне волосы тогда укладывал, — попросила женщина, — в следующий раз попробую объяснить в салоне. Очень уж мне понравилось и подружкам моим тоже.

Прежде чем начать мастер-класс, Сергею пришлось немного подготовиться: поставить еще одно зеркало из тех, что побольше, позади матери, чтобы было видно, как он ведет укладку.

— Здесь все вроде и просто, и в то же время — сложно. Вот смотри, я выравниваю все пряди… Потом начинаю сзади и снизу… Локон за локоном… Закрепляю все их на затылке — снизу. И потом — повыше. Видишь, в чем сложность? Их нужно уложить также ровно и закрепить…

Сергей старался делать все не спеша, тщательно, показывая и рассказывая.

— Они ложатся друг на друга, верхние закрывают нижние…

Женщина покрутила головой:

— Действительно: вроде все просто, но и как-то сложно… А сегодня у тебя получилось даже аккуратнее.

Парень хмыкнул:

— А представь — если бы я делал такую прическу по пять раз на дню? Да я бы так руку набил, что не глядя бы это делал.

— Ладно, — кивнула мать, — давай перейдем к макияжу.

— Здесь тоже ничего сложного, просто нужна внимательность и некоторая доля здравого смысла. А еще — чувство меры. Не нужно накладывать тонну штукатурки, этим красоты не добавишь…

Сергей, а сейчас, в большей мере, именно Плехов, рассказывал некие прописные истины зрелой женщине.

«Однако, эти прописные истины — они таковыми стали там, в будущем, с массой глянцевых журналов, с кучей видеоуроков, где визажисты-профессионалы рассказывают и показывают секреты своего мастерства. Да и то — далеко не все женщины всё это освоили. И встречается куча дамочек, которые либо размалеваны, как папуасы из племени „мумбо-юмбо“, либо просто с неудачно подобранным макияжем!».

— У тебя очень красивое лицо: правильный овал, четкий подбородок, тонкий, красивый нос, интересный разрез глаз… Губы полные, но и очерчены идеально. Брови… Красивые брови. Погоди, где здесь у тебя пинцет? Ага… Вот эти несколько волосинок нужно убрать, они немного выбиваются… Вот, так будет лучше. И не вздумай делать ту глупость, которую совершают сейчас многие женщины — ни в коем случае не выщипывай их в нитку. Вообще, не понимаю этого — сначала выщиплют, а потом рисуют их карандашами и тушью. Зачем? Что это за дурь?

Серега рассказывал все это женщине, объяснял и даже не обращал внимания, как она внимательно и в то же время удивленно выслушивает его.

— Немного припудриваем щеки — чуть-чуть, только чтобы изобразить небольшую тень: получится, как будто щечки чуть впалые. Ты запомнила, что для тебя нет синих и зеленых теней? Вот. Только теплые, естественные тона. Может быть, на тон темнее или светлее естественного цвета кожи. Но — не более того! А вообще… Вообще, нужно просто выделить время… В выходной день, к примеру. И попробовать, не торопясь и не отвлекаясь, разные варианты макияжа. Попробовать, внимательно посмотреть, что получилось. Смыть все к черту и пробовать заново. Так, за пять-шесть раз ты поймешь сама — что тебе лучше подходит.

Женщина вроде бы успокоилась и даже выглядела расслабленной. А Серега все курлыкал, как журавль, или мурлыкал, как кот. Так мурлыкал, что сам себя чуть не усыпил. Потому и не заметил, как тронула легкая улыбка уста женщины, чуть прищурились глазки.

— Сереж… — совсем негромко, чтобы заранее не вызвать тревоги.

— М-м-м? — парень сейчас разглядывал веки женщины, пытаясь подобрать более подходящие тени для них.

— Сережка… Признайся… С Верой у тебя… Было?

Бам-с! Как пыльным мешком из-за угла. Сергей опешил:

— Эта… Ты чего, мам?

— Нет, ну, признайся же — ведь было, да?

Он замотал головой:

— Нет. Не было ничего!

— Сереж… Ну как же не было? Как не было-то? Ведь и помада на рубахе — ее, и духами ее она вся пропахла. Я же не дура… Ну, так как — было? — женщина даже подалась вперед, как кошка, которая выцеливает воробья: топ-топ-топ — беззвучно, и замерла… дождалась, когда птичка снова расслабится, и снова — топ-топ-топ… и уже ближе.

Сергей почесал бровь, хмыкнул:

— Мам… Ты сейчас меня пугаешь. Это что за зацикленность: спал я с женщиной или не спал. Не спал. Но… Боюсь я за Веру, с таким настроем дело ведь и до пыток дойдет — в жутких подземельях. Есть у вас в управлении подземелья? Чтобы глубокие, темные и сырые. И там — цепи по стенам, факела коптящие, палачи в кожаных фартуках… И стоны мучеников и скрежет зубовный.

Посмотрел на мать в зеркало и вздрогнул: очень уж она сейчас напомнила Монику Беллуччи то ли в «Братьях Гримм», то ли — в «Братстве волка». Красавица, без сомнения, но и жутковатая — до оторопи и мурашек по спине. А женщина, как специально подыграв, улыбнулась эдак — коварно и как будто пропела:

— Есть подземелья, есть, как же без них? Пусть и не сильно глубокие, и не сырые вовсе. Мы там бухгалтеров-прохиндеев на путь истинный выводим.

А потом расхохоталась:

— Ты чего, Сережка? Испугался, да? А вот то-то же! Будешь знать, как мать обманывать. А то — не спал, не спал… Я же уже знаю — спал, у тебя же все на морде написано. Но вот то, что ты за женщину беспокоясь, все отрицаешь… Это ты молодец. Да успокойся ты, ничего твоей подружке не будет. Так только… Потреплю ее маленько, чтобы знала…

Женщина задумалась, покусывая губы и прищурив глаза.

— Мам… А этот… Эдик…

Мать вдруг рассердилась:

— Ты совсем меня за дуру держишь, сынок? Понятно же, что Эдик ни о чем не узнает.

Пытаясь успокоить расфыркавшуюся как кошка мать, Сергей поспешил уточнить:

— Я не об этом сейчас… Мне вот непонятно, а что у вас общего с этим Эдиком? Ведь зануда же — поискать еще. Да и в компании он…

— А это, Сережка, не так просто… Он, конечно, зануда, но и очень хороший специалист. Мне иногда кажется, что у него в голове арифмометр вместо мозгов. Эдик знает, наверное, все, что связано с торговлей: законы, постановления, рекомендации. И цифры нашего управления помнит, как бы не на десять лет в прошлое. И советы подчас дает такие, что само по себе — дорого стоит. Да, и еще… Тоже немаловажно: все идет к тому, что в скором будущем быть этому Эдику заместителем нашего начальника. Так что… Сам понимаешь: мне с женой такого человека дружить нужно, а не закладывать ее за какую-то мелкую интрижку.

Вот за «мелкую интрижку» Сереге, честно говоря, было несколько обидно:

«Да-да… Я помню, как Верочка то стонала, как „вомпёр“ на солнце, то верещала как… Очень уж ей понравилось, а к утру и вовсе чуть не бездыханной лежала, только сил и хватало, что поглаживать „предмет восхищения“. „Делай со мной все, что хочешь!“. Ну я и делал, а чего? Всяко и с большим разнообразием. Нет, ну задница у Верки, конечно, мое почтение! Очень уж ее было приятно… Х-м-м… Правда, перед отъездом все-таки пришлось женщину подлечить, иначе болело бы у нее все. „У меня как будто колокольчик внутри… Так неслышно звенит и дрожит… Этот звон нарастает, и дрожь эта… А потом — раз, и я как будто сознание теряю!“. В общем, к утру счет был „Семь“ — „Четыре“. А может, и больше: я ж ее не допрашивал, так только могу судить — по наиболее ярким моментам!».