— Какая хорошая песня, — задумчиво произнесла Татьяна, — Автор, видимо, романтик. А женщин-то как хорошо знает. Каков мужчина…

— Тань, ты чего? — смешно опешил Ковалев, — Тань… Я это… Я ревновать начинаю!

— К кому, Артур? — пожала плечами жена, — Где ты видишь этого мужчину?

— Ну, я… Гипотетически, так сказать…

— Ага. Скажи еще — превентивно, — усмехнулась Татьяна.

— Ну что, гости дорогие… — начала было мать Сергея.

— Не пора ли вам домой? — спросил, продолжив фразу, Борис.

— Вот еще! — фыркнула хозяйка, — Я хотела сказать, не пора ли подавать мясо в горшочках?

— Мясо в горшочках? Как я приятно удивлен, — потер руки Артур, но сразу же завопил:

— Борька, сволочь! Эта моя тарелка!

— Тебе сейчас другую принесут. И вообще… Ты глухой, Артур? Сказано же: мясо — в горшочках, зачем тебе тарелка? — пробубнил с полным ртом «тесть».

— Так на тарелке еще картошка оставалась! Я же последнюю забрал… В смысле: попросил… — растерянно смотрел на приятеля и на то, как поедается его картошка, Ковалев.

— Вот! — поднял вилку Борис, — Ты нагло, бесцеремонно, пользуясь слабостью и добротой Клавы, выклянчил себе последнюю порцию, оставив других без этого чудесного блюда.

Засмеялся Васильев-старший:

— Как ты, Боря, сказал: нагло, бесцеремонно… Скажи еще: вероломно, без объявления войны.

— А так и было, Коля! Так и было, — «тесть» продолжал доедать украденное блюдо.

— Сережа! Пойдем, поможешь мне, — распорядилась мать.

Когда они зашли на кухню, она снова включила духовку:

— Не пересушим, как считаешь? — спросила у Сергея.

— Да не должны, — пожал плечами тот, — В крайнем случае подсушим сыр сверху. Но внутри-то все должно остаться сочным.

Задумчиво наматывая на палец выбившийся у виска локон, женщина смотрела на сына.

— Мам… Ты чего?

— Да вот не знаю я… Какой-то ты… Сереж… А ты не перебарщиваешь?

— С чем? — удивился он.

— С чем, с чем… Если бы я сама могла понять. Какой-то ты… развесистый стал, раскованный. Прямо душа компании. А песни… Это же… Просто слушать невозможно. Нет, женщинам-то нравится, тут не поспоришь…

— А тебе? Тебе не нравятся эти песни?

— И мне, Сережка, нравятся — кивнула она, — Но ведь здесь другое. Их поешь ты… А это уже совсем неправильно.

— Мама… Не могла бы ты выражаться яснее.

— Могла бы. Наверное. Но почему-то не могу. Если бы ты не был моим сыном… Да, как было бы проще. Но ведь…

Не зная, как выйти из этой ситуации, Васильев решил подурачиться: какой с дурака спрос? Дурак — он и есть дурак! Подпустив хрипотцы в голос, он шагнул к матери, приобнял ее за талию и, глядя в глаза, негромко спросил:

— Красавица! Разве ж я тебе не нравлюсь?

Вопреки его ожиданиям, женщина не оттолкнула его, не возмутилась, не залепила оплеуху, а сама обвила его руками за пояс:

— В том-то и дело, Сережа… В том-то и дело! — потом вгляделась в парня и буквально простонала:

— Да еще и глаза эти… Бесовские. Прямо с ума сводят!

Чуть наклонив голову, Серега поцеловал ее в уголок рта. Слегка, совсем неощутимо. Разрядил ситуацию батя, уже из коридора спросив:

— Серьга! Помощь нужна?

Женщина и ее сын прыснули друг от друга в стороны, как зайцы.

— Да, батя. Не помешала бы… Мы с мамой хотим все горшки на поднос составить, чтобы сразу все унести. А они, зараза, нелегкие. Да и горячие же!

С помощью полотенца Сергей принялся метать упомянутую посуду из духовки на поднос.

— Ух ты! А запах-то какой? — вдохнул аромат отец, и, понизив голос, предложил, — Серега! А давай здесь по горшку съедим, а? А там, в зале, скажем, что не хватило, что, мол, поделить надо.

Возмутилась мать:

— Нет, ну, поглядите на них! Коль… Ты чего? И этого еще подбиваешь. Несите все в зал.

— Только бать, осторожно. Как бы нам их не перевернуть. Прикинь: сколько вкуснятины на полу окажется?

Отец цыкнул зубом:

— А чего… У нас полы чистые. Можно было бы с пола в кастрюлю все собрать, а когда гости уйдут…

Мать рявкнула:

— Да несите вы, в конце-то концов.

Посмеиваясь, они притащили поднос в зал.

— Так… Гости! Осторожнее: там, под сырной корочкой должно быть очень горячо, — предупредила хозяйка.

— Да мы уж как-нибудь… — пробормотал Ковалев, ножом и вилкой колупая расплавившийся и вновь затвердевший в корку сыр, — Ах ты ж…

Пар вырвался из заточения и чуть было не ошпарил торопыге физиономию.

— Так-так-так… М-м-м… А запах⁈ Запах-то… Борька! Признайся — ты же уже обожрался, да? — Артур плотоядно поглядывал на приятеля, точнее — на горшочек перед тем.

— Ничего я не обожрался. Я еще только начинаю насыщаться. И ты это… Давай-ка на чужое рот не разевай! — отвечал «тесть», а вилка и нож в его руках свидетельствовали, что за свое он намерен драться.

— То есть, ты можешь воровать у меня картошку, а как я спросил у тебя… Так сразу и нет⁈ — обиделся Артур.

— Именно так, Артурчик. Именно так, — не очень внятно по причине горячей пищи, отвечал Борис.

— Вот всегда вы так, Боря. А потом делаете большие глаза и высокие брови, вопрошая: а нас-то за шо? — покачал головой Ковалев.

— Шо я слышу? — «тесть» выпрямил спину, поднял голову, казалось, что даже шея у него вытянулась, — Мине не послышалось? Рыта, ты слышала — тут шо-та было за антисемитизм?

— Тебе послышалось! — засмеялась Рита.

— Да? То есть, ты намерена покрывать этого гоя, этого прощелыгу Ковалева? Ой вей! Ой, держите мине семеро! Рыта… Я таки опасаюсь, что ты имеешь до него чувства.

— Успокойся, Отелло! — несильно шлепнула мужа по плечу женщина, — Чувства? А чего? Артур вон какой красавчик: высокий, черноволосый, кучерявый. Поет хорошо. А ты, Бора, даже бруки пошить не умеешь, не говоря уж о польтах.

— Сирожа… — обратился грустно Борис к парню, — Сирожа, куда кати́тся мир. Этот поц, этот Ковалев… И эта неверная жидовка… А ведь оба — члены партии, представляешь?

— Так, может, в партком на них? Жалобу? — посмеиваясь, предложил Сергей.

— В партком? Я бы не преминул так и сделать, но в ихних парткомах кто сидит? У нас в Управлении там верховодит некий Сторжниченко, а это ж хохол, каких мало. В торговле же окопался Брухес, хотя он сейчас и Вильчиков, но мы-то знаем, что он самый что ни на есть — Брухес. И кому прикажешь подавать цею цыдульку? Жалобу, то есть.

— Так Брухесу же! Неужто он…

— Нет, Сирожа, ви таки ничего не знаете. Брухес тот — он родом из Любавичей. А там такие раввины, что просто — ой! Те раввины, они вреднее во сто крат самых отъявленных польских антисемитов. Нет, Сирожа, это не выход. Мое сердце плачет, Сирожа…

Этот диалог Борис вел с таким искренне грустным видом, что Сереге стало даже где-то стыдно за свои намерения в отношении его жены Риты. Однако все упрощалось тем, что вилкой «тесть» работал все это время с завидной четкостью и точностью.

— Это тоже ты готовил? — шепотом спросила Вера.

— Угу… Тебе нравится?

— Очень. Только немного островато.

— А ты его снова водочкой! — предложил Сергей.

Женщина с подозрением покосилась на парня, вздохнула. Однако, когда вновь объявили танцы, выйти с ним не отказалась. Когда же Серега по той же схеме попытался потискать Веру за попу, она подняла голову и, глядя в глаза, шепнула:

— Сережа… Ни на что не рассчитывай. Не надо. Та моя выходка с поцелуем… Это было просто секундное помешательство. Да, помешательство. Вот и все.

Потом посмотрела поверх его плеча на танцующих и пробормотала:

— Как бы все это до Эдика не донесли…

— Ревнив, аки Отелло?

— Да. Хотя, скорее, зануден. Будет нудить и нудить, нудить и нудить. Все мозги мне выклюет.

«Х-м-м… То есть, был опыт? Значит, не все потеряно. Надо пробовать, надо!».

Под конец вечера, по просьбам дам Васильев-младший снова пел: очень уж тем понравилось. Вот и добил их:

— Снова гость к моей соседке,

В рюмочках коньяк налит.

Со свиданьицем!

Здесь уж и батя не выдержал:

— Серега! Ну чего ты⁈ Просили же тебя — повеселее!

«Повеселее? Ну ладно!».

— Вот ведь как бывает в жизни подчас:

Наша встреча караулила нас.

Я увидел твой смеющийся взгляд,

И влюбился как пацан в первый раз!

Уже изрядно пьяненький «тесть» Борис в прихожей объяснял Артуру Ковалеву:

— Опаснейший тип, этот Васильев-младший. Опаснейший! Это я тебе говорю, Артурчик. Верь мне, уж я-то знаю.

Артур, тоже заметно покачивающийся на ногах, отвечал не в лад:

— Борька! Жиденок ты мой любимый. Хоть и не люблю я ваше племя, а вот ты… Ты, Боря — че-ло-век!

— Я сам не люблю это наше племя, — отвечал «тесть», — И, знаешь ли… Вот ты гой, Артур, а ведь ни один гой не сравниться с моей нелюбовью к нашему племени. Серега! Иди сюда! Серега… Вот молодой ты человек, а все ж таки… Душевный! Дай я тебя обниму… Как у вас, Васильевых, так получается: Колька — человек, отличный мужик, ты, Серега — мо-ло-дец! Клава… Эх, Клава… Клава, Серега, это моя незаживающая рана, ты понял, да? Незаживающая рана на моем сердце. Такая женщина… Эх! И не со мной!

Батя, особо не отличающийся от друзей, покачиваясь, инструктировал сына:

— Плохо, Серега, что я у тебя экзамен по вождению не принял. Это — плохо! Но… По-ти-хонь-ку! Слышишь? Потихоньку, не разгоняясь. Отвез и сразу — домой!

— Коля, Коль… — теребила мужа за рукав мать.

— Ну, что там еще?

— Коля… А как он по городу-то? Права — есть, а эта… Доверенность?

— Точно, доверенность. Нужна, да. На всякий случай. Только это… Я писать сейчас плохо умею, — задумчиво покачивался отец.

— А давайте я напишу! — предложила почти трезвая Вера, — Я напишу, а вы подпишите.

— Вот! Вот это правильно, — кивнул батя, — Пиши, Вера.

— А что писать? — спросила женщина.

— Давай я продиктую! — предложил Сергей, которому эти расставания уже изрядно поднадоели.

На кухонном столе быстро изобразили на тетрадном листке все, что нужно, а Васильев-старший размашисто подписал.

— Пойдем, Клава, гостей проводим! — приобнял он жену.

— Гитару! — вдруг затребовал Борис.

— Зачем гитару? — вздохнул Сергей.

— Прощальную песню споем! — пояснил «незнайке» «тесть».

У подъезда Васильев-младший огляделся: было уже темно, прохожих и соседей не видно. А беспокойство… Да какое пока беспокойство? Времени-то — чуть больше одиннадцати часов, суббота, петь — можно.

— Что петь будем? — спросил аккомпаниатор у компании.

— Серега… Что-нибудь душевное… — попросил Ковалев.

— Ага, понятно. Исполняю:

— Я в весеннем лесу пил березовый сок,

С ненаглядной певуньей в стогу ночевал…

— Вот! Вот, Боря, что значит — наш человек! — обнимал «тестя» Артур, — Мы и не назвали ничего, а он — раз и все как надо!

— Говорю, Артур… Васильев этот… Младший… Человек душевный, хоть и опасный тип! — соглашался Борис.

Но вопреки опасениям Сереги, песню компания исполнила здорово: никто не орал благим матом, никто не забыл слов, никто не мешал гитаристу. В общем, спели хорошо. Потом Ковалевы еще прощались со всеми: им пора было уходить «далеко», до соседнего подъезда.

Серега тем временем сбегал до гаража — здесь идти-то тридцать метров. И машина — чай не зима лютая — завелась с полпинка. Серега, открыв капот, прислушался-присмотрелся: «тройка» не разочаровала — «шептала» тихо-тихо, как часики работая. Довольно усмехнувшись, Серега кивнул сам себе:

«А где и кем батя работает? Вот то-то же!».

Сел за руль, осмотрелся.

«М-да… Это не моя „бэмка“, даже близко — нет. Но Васильев же катался на такой в будущем и был вполне доволен. Так что, не капризничай, сейчас это — супер-пупер!».

Включая скорость, снова прислушался: да нет, все мягко, четко, без скрежета и дерганья. Мягко тронул и покатил к подъезду. Ковалевых уже не было.

— Ну-с, товарищи, кто заказывал такси на Дубровку? Кто куда будет садиться?

— Вера! Садись вперед, — скомандовала Рита.

Помогли разместиться Борису, тот все пытался обнять Сергея и снова рассказать, какой он душевный человек. Подсаживая «тещу». Серега как будто ненавязчиво потискал аппетитную попу, даже на секунду скользнул рукой под подол. Ритка хихикнула негромко, возражений не выказала. Вера на переднее сиденье села сама, помощи не потребовалось.

— Так, граждане пассажиры, прошу уточнить маршрут движения, — посмотрев на Веру, Сергей повернулся назад.

Оказалось, что Емельяненко живут чуть ближе Карасевой, ненамного, но ближе.

«Ага. Знаю я эти дома. Тоже — ни хрена не простые „хрущевки“. Как бы не предвоенной постройки „сталинки“!».

— Сереж… — позвала Рита, — Может, Веру сначала завезем, а потом ты нас доставишь?

Вмешался «тесть»:

— Нет, Ритуля… Давай все будем делать последовательно: сначала нас, потом — Веру. А то я что-то расклеиваться начинаю, — тесть в подтверждении громко зевнул, — Так что до дома и баиньки. Иначе усну прямо здесь и будете вы меня кантовать до квартиры, да по лестнице.

В зеркало заднего вида Сергей видел, как с досадой поджала губы Рита. Ехали небыстро: машина была незнакомой, а навыков у этого тела было — с гулькин хрен. Да и вообще: Васильев и в прошлой жизни предпочитал «пенсионерскую» езду, как смеялась жена Галина. Это он на своем «Урале» поначалу гарцевал, как не знаю кто, как еще башку не свернул? А потом, как сел за руль личного автомобиля — все, как отрезало! То ли повзрослел, то ли еще что, но лихачом Сергей не был.

Выгружали Бориса тяжко: ну какая помощь от Риты? Пришлось Сереге фактически одному корячиться, доводя «тестя» до квартиры. У самых дверей Рита, поблагодарив парня, улучила момент и пребольно ущипнула его за задницу. Серега обернулся уже на лестнице, покачал головой, глядя на беззвучно смеющуюся в дверях женщину, погрозил ей пальцем. А потом — быстро-быстро сбежал со второго этажа к машине.

— Ф-у-х… Тяжел оказался Борис Аркадьевич…

За все время, пока они ехали от дома Васильевых до Емельяненко, Вера и слова не промолвила, даже головы не повернула в сторону парня. Серега в глубине души приуныл, полагая, что женщина твердо решила блюсти «облико морале».

«Да и ладно. Подумаешь… Завтра Ольга с дежурства вернется. Может, встретимся, а то и замутим чего. Вдруг получится? А нет, так мать же говорила, что с Ритой договорится по поводу одежды для меня. Вот поеду выбирать и отомщу Ритуле за этот щипок!».

И Васильев машинально почесал место ущипа. Вера, сидевшая рядом, хмыкнула.

«Да, некуртуазно как-то получилось!».

— Укусил кто-то, что ли? — смутился он, — Комар, наверное.

— Да комаров-то пока и не видно было, рановато для них. Маргарита шлепнула, да? Или ущипнула? — в первый раз за всю поездку повернула к нему голову женщина.

Серега покосился: Вера улыбалась.

— Да с чего ты взяла? — пожал плечами он.

— А то я не видела, как она на тебя смотрела весь вечер? — усмехнулась симпатяга, а именно таковой Вера уже и казалась Сергею, — Как кошка на мышку. А когда я тебя поцеловала — ох она и рассердилась! Прямо прищурилась эдак, губки поджала… Стоп! Ты куда поехал? Поворот же проскочили!

Сергей остановил машину, развернулся всем телом к женщине и спросил:

— Может, прокатимся, поболтаем?

— Да-а-а? — рассмеялась она.

Васильев насупился и принялся крутить ручку приемника, надеясь найти какую-нибудь музыкальную волну.

— Сереж… — женщина положила тонкие пальчики на его руку, — Сережка… Ну, правда ведь — куда я тебе такая? Я же старая уже, мне тридцать пять скоро. Ровесниц ищи…

— Красивая женщина возраста не имеет! — набычившись, упрямо пробубнил парень.

— Как, как? Возраста не имеет? Хорошо сказал. Только это… Вон Ритка все скачет как молоденькая, а я-то понимаю…

— Нет, Вера, не понимаешь! — покачал он головой, — Рита, как раз-таки понятливее: она чувствует, что еще лет пять, ну — семь, и все. А ты… Тридцать пять тебе, говоришь? Когда ты сегодня пришла, я подумал: тридцать, ну, может — тридцать два. Ты хорошо выглядишь, а фигура у тебя — молоденьким на загляденье.

— Скажешь тоже: на загляденье? — фыркнула Вера, — У меня задница, как…

— Шикарная попа, а не задница. Просто шикарная! Вера… Вер… — Серега понизил голос до еле слышимого шепота.

— М-м-м? — отозвалась она, не поворачивая головы.

Серега потянулся к ней, приобнял за плечи.

— Сереж… Не надо бы этого…

Однако, когда он потянул ее к себе, упиралась не сильно. Губы у нее были тонковаты, но мягкие, нежные. Но когда он положил руку ей на бедро, она как будто спохватилась:

— Я же тебе говорила, что ничего не будет. Зачем же ты…

— А хочешь коньяка? — отпрянув, спросил Сергей.

Вера пару секунд глядела на него, а потом расхохоталась:

— Ой, Сережка… Ты такой смешной! Споить меня хочешь? Да вот не получится ничего. Впрочем… Давай свой коньяк!

«Он, вообще-то, не мой, а батин!» — пробурчал про себя парень, — «А если рассуждать здраво… То до крайности мне не нравится ситуация, когда мне все приходится таскать из запасов папаши: коньяк этот, фляжка, куда я его и перелил, две пачки „БТ“, пара упаковок презервативов. Как пацан, честное слово! Когда же наступит моя настоящая независимость?».

К коньяку прилагались два яблока: больших и красных, из тех, что принесли целый бумажный пакет Борис с Ритой. Все это Серега приготовил, пока гости еще только собирались расходиться, сложил в небольшую сумочку и засунул в перчаточный ящик «тройки».

Вера сама открутила крышечку, понюхала коньяк:

— Хороший. А стаканчиком ты не озаботился, соблазнитель?

— Из такой фляжки можно и из горлышка пить, — хмыкнул парень.

— Ладно, — женщина, не чинясь, приложилась к фляжке.

«А ничего так она глотнула, по-доброму!», — удивился Сергей, — «Либо она решилась, либо я ничего не понимаю!».

Похрустывая яблоком, Вера смотрела на Серегу смеющимися глазами.

— Вот! — отложила на панель, усмехнулась и пояснила, — Закуска градус крадет, так ведь говорят, да? Стоп-стоп-стоп!

Женщина выставила перед собой руки, останавливая уж было потянувшегося к ней парня.

— А покурить? — протянула она, — Покурить и поболтать. Ты же сам сказал: прокатимся, поболтаем.

«Похоже на „динамо“. Вот очень похоже, что по итогу меня просто тупо „продинамят“!».

Он достал из «бардачка» сигареты, ткнул вперед кругляш прикуривателя. Они курили. Сергей мрачнел все больше, а Вера, похоже, развлекалась: уж очень глазки у нее подозрительно поблескивали, да губы подрагивали.

— Тук-тук-тук! — крайне неожиданно раздался стук в окно водительской двери.

— Землячок! Эй, земеля… Не спи — замерзнешь! — возле машины захохотали, погано так, мерзко, — Слышь-ка, угости сигареточкой. А то мы с друганами тут гуляем, гуляем, а сигаретки стрельнуть не у кого. А может у тебя и выпить найдется? Ты же вон — с «биксой», а в этом деле без бухла совсем никак, уж мы-то знаем.

И снова этот хохот, который и не смех вовсе, а как лай гиен — мерзкий, пропастиной смердящий.

«Сзади подошли. Расслабился ты, сержант Васильев, расслабился. Эх, ребята! А вы ведь даже не знаете, как я вам рад. Вы просто не представляете, сколько нервов вы мне сейчас сберегли!».

Серега растянул улыбку, и, если бы ее увидели те, кто смеялся возле машины, вряд ли бы она им понравилась.

— Сиди! — улыбнулся он и Вере, по-другому, конечно, постарался улыбнуться, но уж как получилось, — Сейчас я с пацанами пообщаюсь. Ты посиди, подожди.

Женщина не была неразумным ребенком и понимала, чем могут кончиться такие вот встречи в ночи:

— Сереж… Может, не надо, а? Поехали, Сережа.

«Э-э-э, нет! Такое „веселье“ я точно не пропущу. Хоть пар выпущу!».

Подмигнув ей, потянул ручку двери, а потом…

Левая нога из машины подальше от порога, разворот корпуса, правая нога — следом; присесть и правой, кулаком — в пах рядом стоявшего «типочка». «Тело» хрюкнуло и сложилось пополам. Рукой оттолкнуть согбенного: чуть в сторону, чтобы не себе под ноги. И сразу пришлось уклоняться и делать приставной шаг влево: второй оказался ловчее и резче.

«Фух!» — как будто ветерком обдало макушку.

Однако Васильев зря полагал «бойца» опытным: провалился, провалился парнишка. Прихватив оного за запястье правой руки, Серега «расслабил» его ударом ноги в живот, выкручивая, рванул за руку назад, опрокинул. И два удара в морду, не жалея. Не то услышал, не то почувствовал, как хрустнула челюсть «гопаря».

«Сука! Средней тяжести вред здоровью. Статья сто двенадцатая УК РФ, до трех лет. Да хрен там! Не те времена: статья сто девятая: менее тяжкий вред здоровью, до двух лет!».

Все же, что Плехова в универе, что Васильева — в батальоне, учили хорошо. Само в башке всплыло. Развернулся вправо, влево… Только стук подошв по тротуару справа, где темнели деревья какого-то сквера.

«Так их трое было? Да уж, Сережа, боец из тебя… Если бы третий не „зассал“, валялся бы ты сейчас грустной тушкой. Вон как тот, что раскинулся так вольготно!».

Застонал, замычал «яйценосец». С размаху, по башке, как по мячу — н-н-а! Замолчал.

«Вот и молчи, сволота! Блин, ногу-то как больно… Ц-с-с… Туфли эти, батины… Вроде не новые, порядком разношенные, но все одно — маловаты! А ведь спросил у отца: какой размер? Сорок третий, сорок третий. Вроде и он, но чего же тогда так жмут?».

Что-то не давало покоя, свербило в башке, ныло комариком… Сергей наклонился над будущим пациентом отделения челюстно-лицевой хирургии.

«Ну — точно! У него же кастет на пальцах. А я-то думаю — чего это у него с рукой? Когда руку ему выкручивал, почуял. Вот же сука где⁈ Парой сантиметров ниже и — прювет Волку! Ну ничё, ничё!».

Сняв кастет с бесчувственной руки, Васильев наступил на пальцы бандюгана и резко развернулся: вот так-то, блядь! Однако предыдущая «анестезия» все еще давала свои плоды: пациент даже не мяукнул.

«А теперь — ходу отсюда!».

Сев в машину, бросил кастет на пол, попросил Веру, сидевшую с ошарашенным видом:

— Сигарету мне прикури, пожалуйста! — и надавил на «газульку».