Последующие полчаса Васильеву-младшему не понравились категорически: вдруг заговорили все. Кто-то удивлялся, кто-то не верил, кто-то засыпал его вопросами. Задергали вдрызг! Одна лишь Вера молчала и смотрела крайне удивленно, потом спросила негромко:

— Это правда? Это, действительно, все ты готовил?

Сергей пожал плечами и, отмахиваясь от вопросов остальных, ответил женщине:

— Ну чего здесь такого? Ничего сложного здесь нет.

Вера хмыкнула:

— Ну ты и сказал — ничего сложного нет. Да я не то, что приготовить все это… Я про некоторые блюда и не слышала до этого дня.

— Живу долго, видел много, — попытался отшутиться парень.

А потом он сбежал. На кухню. Отговорился, что нужно кое-что поправить на столе: убрать пустые тарелки, заменить некоторые использованные, добавить хлеба, тех же бутербродов: «тестюшка» метал их как не в себя.

Однако сбежать не вышло: через кухню в лоджию прошли все женщины и, оставив двери открытыми, закурили и принялись обсуждать вновь открывшиеся обстоятельства — невиданные поварские таланты сына Васильевых. Мать смотрелась несколько сконфуженной, поглядывала на сына виновато:

— Сереж… Может, тебе помочь?

— Мам! Отдыхай, я сам справлюсь, здесь и делов-то — на две минуты.

— Сережа, а ты мне рецепт картошки этой запишешь? — обратилась к нему тетя Таня Ковалева.

«Да вот хрен там! Пусть тоже будет просто Татьяна. Добью мамулю окончательно. Но и тем самым замаскирую некоторую вольность в обращении с Ритой!».

— Татьяна… Мне можно вас так называть?

Женщина кивнула с улыбкой:

— Конечно. Зачем подчеркивать мой возраст? Да и давай на ты, чего ты «выкаешь»?

На этой фразе парень торжествующе взглянул на мать, а та отвернулась, сделав вид, что все нормально, ничего особенного не произошло.

— К-х-м-м… Татьяна. Видишь ли, в чем дело… Рецепт-то записать несложно, да и он наверняка имеется в каких-нибудь поварских книгах. Дело здесь в другом: имея рецепт, ты, ни разу не готовив это блюдо, наверняка получишь что-то, что совпадает с рецептом полностью, но на вкус… На вкус вряд ли будет похоже. Почему? Тонкости небольшие есть. Вот, к примеру, нарезая мясо полусантиметровыми ломтиками… Х-м-м… А чтобы его так нарезать, нужно это делать, когда оно еще не полностью оттаяло после морозилки — проще выйдет. Потом я его немного отбиваю, чтобы мягче было. Солю, перчу и даю ему немного постоять. Будут такие мелкие подробности в рецепте? Может — да, а может, и нет. Картошка та же… Она не всякая подойдет. Есть картошка с большим содержанием крахмала, так та просто развалится при приготовлении. А вот желтая на срезе подходит лучше. Морковку нужно не нарезать, а обязательно натирать на крупной терке и чуть-чуть пропассеровать в масле. Да много таких, казалось бы, мелочей. Здесь лучше — что? Поучаствовать в этом деле, понаблюдать за тем, кто делает это уже не первый раз. Посмотреть, поспрашивать, понять. Вот тогда и рецепт — в тему, и нюансы понятны.

Все это время Васильев быстро намывал стопку тарелок, а помыв — принялся протирать их.

— Клава… Подружка моя! — вдруг мягко, по-кошачьи, промурлыкала Рита, — А сдай мне Сережку в аренду? Ненадолго. Очень уж хочется мне вот также: вкусно есть, при этом самой ничего не готовя, смотреть, покуривая, как мужчина моет посуду. Вот смотрю я на него и прямо… Ох, достанется же кому-то такой муж. Прямо завидки берут!

Серега мельком поглядывал на женщин, улыбался. Отметил, что Вера только курит молча, но пару взглядов на себя он заметил. Интересных таких взглядов: оценивающе — задумчивых.

«Ничё, пусть дозревает. Авось и закончится сегодня мое долгое воздержание!».

— Ага, в аренду тебе Сережку сдай! — возмутилась мать, — Да… Да у тебя его Борька быстро споит!

— Чего это мой Борька споит Сережу? — как будто обиделась «теща», — Он дома и пьет-то редко, только когда за ужином рюмочку коньяка выпьет. Хотя… Если Сережка… То — да, может: за компанию-то.

— А скажи-ка мне, Клава, ты где эту прическу делала, в каком салоне? — заинтересовалась Татьяна, — Ты посмотри… И накрасили тебя как-то интересно, необычно, но очень хорошо.

Рита с досадой фыркнула:

— Ты, Танечка, этот вопрос буквально сняла у меня с языка. Я сразу заметила, что Клава сегодня какая-то… Особенно хороша. Да вот все терпела, не спрашивала.

Мать виновато зыркнула на сына, что тут же заметили подруги.

— Ой, только не говори мне, что это тоже Сережка! — всплеснула руками «теща» и, не дождавшись ответа от подруги, воскликнула, — Что, правда, он? Ну, мать… Ну… Клава! Вот прямо тебе предлагаю: продай! Продай, а⁈

«Ни хрена себе, какие страсти тут бушуют, какие сюжеты разворачиваются⁈ Продай? Это меня, значит — продай⁈».

— Клавочка! — заюлила Рита, — Ты знаешь… Мне на склад пальто привезли, югославское. Оно такое… Светлое, но не из драпа, даже не из кашемира, а вроде как тканевое, но у него, представь, наполнение в подкладе — пух. Пальто длинное, до середины голени, но легкое-легкое. Прямо не пальто, а пушинка! Стоит, правда, больше сотни. Но, знаешь что? Я его сама оплачу и тебе отдам. А ты мне — Сережку.

— Ритка! — засмеялась мать, — Да ты совсем с ума сошла! То есть я сына, а ты мне — пальто?

— Ну да! — закивала «теща», — Ну хотя бы на полгодика, а? Я тоже хочу принцессой побыть.

Таня и Вера между тем молча разглядывали прическу и макияж хозяйки.

— Клав… А ну-ка, пошли на кухню, здесь света маловато, — предложила Татьяна.

В кухне сразу же стало тесновато: женщины обступили Клавдию Сергеевну, крутили ее как куклу, беззастенчиво вертели ее головой, поворачивая и так и сяк.

— Девки! — взмолилась мать, — Совсем обезумели, что ли? Да что ты меня лапаешь, Ритка⁈ Размажешь же все! А ну, руки убери! Все-все-все… А ну — пошли в зал, за стол. Пошли-пошли-пошли, я вам говорю. Как с ума посходили, честное слово! Сережа… Пойдем, поправишь мне… А то эта… Мне кажется, тени растерла.

Сергей, посмеиваясь, вытирая руки, проследовал за матерью в спальню. Возле трельяжа, прежде чем заняться «ремонтом экстерьера», обнял женщину за талию и спросил:

— Продашь меня Рите? — пряча улыбку.

— Да прямо там! — фыркнула мать, — Самой нужен. А Ритка, кобылка такая, тебя плохому научит.

И вдруг зарумянилась щечками.

— Тук-тук-тук… — прозвучал от двери хитренький голос все той же «кобылки», — Мы здесь с девочками подумали… А покажите, как Сережка тебя подкрашивает, а?

Мать успела сделать шаг назад, чтобы не вызвать «глупых» вопросов подруг.

— Девочки! Красавицы! — взмолился Сергей через пять минут, — Ну я же не могу так сосредоточиться: обступили меня со всех сторон…

Мать сидела, выпрямив спину на все том же стуле, а парень оглядывал ее со всех сторон, то наклоняясь к ее лицу почти вплотную, то отстраняясь, чтобы увидеть все недостатки.

— Еще и напирают, прижимаются разными… «мягкостями».

Женщины рассмеялись, а хозяйка возмущенно прошипела:

— А ну-ка… Хватит мне сына здесь смущать! Ишь… Распоясались совсем.

Что-то сделать все же удалось. «Тетеньки» вновь окружили подругу, но теперь уже руками не лапали, в лицо не лезли, больше молчали-изучали. Подвела итог здравая и уравновешенная Татьяна:

— Да уж… Интересно. Правда — интересно. Необычно: косметики совсем чуть-чуть, но эффект — поразительный. Ты, Клав, как будто моложе смотришься, лет на тридцать пять, вряд ли больше.

«Эх! Это вы еще не знаете, что своим массажем я могу вас точно омолодить лет на десять. Опыт-то с Сюзанной и Амалией у меня был, и опыт тот был успешным!».

Подлила масла, буквально плеснула бензина в огонь, сама хозяйка:

— А знаете… Он меня, когда вот так подкрашивает… Ну, и когда прическу делал… Мне было так хорошо, так… Прямо млела.

— Да, такое бывает, когда руки у мастера легкие, — задумчиво произнесла Татьяна.

— Клава! — завопила Рита, — Продай! Говорю же — пальто! Хорошее пальто, красивое. Ну, хочешь… Сапоги демисезонные, португальские, на каблучке. Серые такие, кра-си-и-и-вые — жуть! Себе хотела оставить, но… Ну, продай, а?

Женщины, смеясь, пошли в зал.

— Ты мне пальто и сапоги и так продашь! — смеялась мать, — А сына — ни-ни!

— А что за пальто, что за сапоги? Какие размеры есть? — принялись расспрашивать хозяйку «нужного» склада Татьяна и Вера.

Мужчины за столом хохотали от очередного анекдота Бориса. Когда они чуть успокоились, Сергей решил добавить своего:

— В магазин канцтоваров заходит покупатель. Время не «напряжное», магазин пуст, а продавец, мужчина в возрасте, скучает за прилавком. Здрасти-здрасти, оба вежливые люди. Покупатель: «Мне нужен ватман». Продавец, все также скучая: «Ватмана ви таки не найдете». Покупатель удивленно: «Почему?» Продавец, лениво: «Ватман уехал в Изгаиль!». Покупатель, догадавшись: «Да нет же! Понимаете: мне для кульмана. Я дизайнер!». Продавец, позевывая: «Молодой человек! У меня таки есть глаза, и я вижу, что вы — не Иванов!».

Гости засмеялись, но больше все хохотал Борис. Утирая слезы, он поднял палец:

— Не знал, не знал… Погоди, Сережа, погоди: надо запомнить. Все! Тгави дальше…

Когда надо, Борис Емельяненко с легкостью переходил с идеального русского на этот «одесский» или же местечковый говор.

— Хорошо, — кивнул Сергей, — Сквер. Весна. Пригревает солнышко. На лавке сидит старый мужчина: пальто, шарфик, берет на голове. В руках трость, на которую он опирается. Рядом садится случайный прохожий, молодой мужчина интеллигентной внешности, хорошо одетый, в очках. Мужчина явно спешил и теперь приводил дыхание в норму. Чуть покачиваясь и пожевывая губами, старик обращается к мужчине: «А ви знаете, что Леонид Утесов вовсе даже Лазарь Вайсбейн?». Мужчина удивляется: «Да вы что⁈». Старик медленно кивает: «Угу». Помолчали. Снова старик: «А знаете, шо Эйнштейн таки — да?». Мужчина, посмеиваясь про себя: «Да ну! Не может быть!». Старик: «Я вас увегяю!». И добавляет: «И сэг Исаак Ньютон тоже — таки да!». Мужчина, скрывая улыбку: «А вы, простите, по национальности?». Старик — гордо: «Да. А вы?». Мужчина разводит руками: «А я — нет!». Дед, поражаясь: «Да вы шо⁈ А шо так?».

Тряхнув головой, Сергей вспомнил кое-что из прошлой жизни, потому принес из комнаты гитару и:

— Трень, трень, трень… — поглядывая на «тестя», ведь именно тот научил Васильева этой песенке.

Не прогадал. Борис вскинулся, как боевой конь при звуках трубы:

— Та-а-а-к, Сигожа… А ну-ка… Пойди сюдой и встань тут.

Вместе они вышли из-за стола и подошли к окну. Сергей, закинув ремень гитары на плечо, взяв инструмент на изготовку, ждал команды. Борис забавно раскланялся и чуть повернув голову к парню:

— Маэстга, я понимаю слов и полагаю, шо ви таки знаете нот. Прошу изобгазить…

Сергей, изо всех сил сдерживая смех, с серьезным видом кивнул и начал вступление. «Тесть» пошевелил головой, размял шею в якобы тесном воротнике сорочки, громко откашлялся, потом, вынув из кармана брук большой платок, шумно высморкался. Все это время парню приходилось раз за разом играть вступление. Наконец, певец должным образом подготовился, сложил платок в карман, чуть покровительственно кивнул аккомпаниатору и, покачиваясь на носках, начал:

— Эта школа Саламона Пляга

Школа бальных танцев, вам гавагят!

Две шаги налева, две шаги напгава,

Шаг впигёд и две назад.

Серега поймал себя на мысли, что «тестю» сейчас очень не хватает манишки, жилетки, пижмака, бобочки на шее, ну и — котелка на голове. А так был бы — вылитый Соломон Пляр!

— Кавагегы приглашают дамаф

Там, где бгошка — там пигод!

Две шаги направа, две шаги налева

А потом — на-аба-гот!

Слушатели уже неприкрыто смеялись, женщины пока — прикрываясь ладошками.

— Дамы! Ни смогкайтесь в занавески —

Это непгилично, вам говогят.

Это непгилично, негигиенично

И несимпатично, вам говогят!

Сереге пришлось внимательно прислушиваться к тому, что именно поет Борис, так как этот «ролеплейщик», мало того, что пел, так он еще и пританцовывал — в соответствии с текстом. Парню приходилось двигаться вместе с певцом. Иногда это у него получалось не очень: Серега запинался, пытался быстро поправить направление движения, что вызывало укоризненные взоры и даже покачивание головой «Соломона Пляра». Все, вместе взятое, привело к тому, что зрители хохотали, стонали, держались друг за дружку.

Точку поставил все тот же Борис, когда, допев, с издевкой высказал:

— Сирожа! Спогить не буду, может, ты музыкант и неплохой, но вот как танцог ты… Да уж… Что-то тебе таки мешает!

— Ну, артисты! Ну, выдали, а⁈ — вытирал слезы, текущие из глаз Артур, — Это же никакого Райкина не надо!

Женщины сетовали на то, что макияж пошел… к-х-м-м… Испортился. Все дружно поднялись и направились: женщины в ванную, поправлять красоту; мужчины — в лоджию, курить. С последними пошел и Серега.

— Артист, ну и артист ты, Серега! — все приговаривал Ковалев, Борис полностью соглашался, а батя одобрительно подмигивал, довольно ухмыляясь.

— Да что я-то? Вот кто артист! — кивал парень на «тестя».

Наконец, женщины вышли из ванной, и мать потребовала всех за стол.

— Клавочка! Ну какой еще стол? Мы пока и прежнее-то не уложили по местам, — признался отец.

— Тогда — танцы! — возвестила Рита.

Поставили пластинку, и по квартире поплыла тягучая «Бесамэ Мучо». Серега галантно протянул руку Вере. Другие тоже разобрались по парам, пока с супругами.

— Целуй меня, целуй меня крепче! — напевал парень, держа партнершу за талию, все теснее прижимаясь к той, — Комо си фьера эста ноче ла ультима вез…

— Ты что, говоришь по-испански? — отстранилась от него женщина.

— Да прямо там… Просто эта пластинка у нас столько, сколько я себя помню. А так как я человек любопытный, то нашел среди знакомых тех, кто учил в школе испанский. Попросил, и мне изобразили транскрипцию. К сожалению, испанский язык я выучить не удосужился.

Партнерша хмыкнула и язвительно спросила:

— Да? А какие же языки ты все-таки удосужился выучить?

— Ну-у-у… Немецкий, английский, французский, — потупился скромный Сергей.

— Врешь! — выпалила шепотом прямо ему в лицо женщина.

— Да прямо там⁈ — возмутился он, — Могу и спеть…

Пользуясь общей ошарашенностью Веры, парень ненавязчиво перевел одну руку с талии — ниже. Поначалу партнерша как будто и не заметила, но потом шепнула:

— Руку на место. Увидят же!

Однако, когда они в танце вновь повернулись и Вера оказалась спиной к окну, нахал вновь проделал тот же фокус. Возражений не последовало.

«Зер гут, Вольдемар! Зер гут!».

Он так и принялся действовать: как только позволяла возможность, вовсю потискивал Веру за ее пышную попу. Видимо, переборщил, и женщина решила отомстить: когда закончилась песня и музыка стихла, Вера громко заявила:

— А вот Сергей мне пообещал спеть на французском языке. Клава! А он что у вас — вундеркинд? Говорит, что знает несколько языков.

Мать фыркнула, засмеялась:

— Да прямо там… Нет, в школе он учился неплохо, но языками никогда не блистал.

Сереге пришлось держать марку. Притворно огорчившись, он протянул:

— Ах, маменька! Скольких же моих талантов вы еще не знаете…

Гости опять развеселились, а вот мать озадаченно уставилась на сына. За прошедшие три дня она удостоверилась, что от него можно ожидать многого. Но Вера настаивала:

— Ну, Сережа… Слабо спеть?

— Ага… «Слабо Вольдемару в фонтан прыгнуть?», — снова вызвал смех окружающих молодой повеса, но кивнул:

— Да запросто! На каковском языке красавица желает услышать песню?

— Н-а-а… Английском! — торжествующе уставила на него пальчик женщина, видимо пытаясь сбить с толку.

— На английском, говоришь… Сейчас, сейчас… Дай подумать, что же мне спеть? — Сергей сел, взял гитару, — А, пожалуй — вот что!

Парень попробовал струны, вспоминая и слова, и музыку, задумался на минуту. Гости ждали. С уверенностью глядел на него батя, мать смотрела с тревогой. Выдохнув, парень заиграл знакомый всем мотив. Исполнив вступление, он, не торопясь, начал:

«Доказательство» испортил дядька Артур: заблажил как резанный:

— Дорогой длинною, погодой лунною,

Да с песней той, что вдаль летит, звеня,

Да с той старинною, да семиструнною

Что по ночам так мучила меня!

«Хотя нет. Не блажил он как резаный. Спел вполне здорово. Но все доказательство — насмарку!».

Чем и не преминула воспользоваться Вера:

— Несчитово, несчитово! — подпрыгивала на стуле как девчонка, — Эту песню и так все знают.

— На английском? — уточнил Ковалев.

— Ну… Может, и не на английском. Но он заучил просто все слова и поет. Почем мы знаем, как именно он поет, может, перевирает все и произносит все неправильно.

— Просто кто-то в школе языки плохо учил, а сейчас все на других сваливает! — пробурчал раздраженно Сергей, вызвав смех всей компании.

Вера чуть покраснела, но упрямо гнула свое:

— Еще пой, а то не поверю!

— Л-а-а-дно… Сейчас, сейчас… — Васильев перебирал в голове, что он еще может спеть.

Получалось — много чего, но нужно же не просто спеть, но, чтобы и гостям понравилось, и эту… Фому неверующую осадить. Серега усиленно вспоминал, вспоминал…

— А если выиграешь спор, если докажешь… — воспользовавшись некоторым отвлечением остальных за столом на разговоры, шепнула женщина, — Я тебя поцелую.

— В щечку? — хмыкнул парень.

Вера пожала плечиком:

— Нет. Не в щечку.

— А это стимул, между прочим! — повеселел Серега, — Тогда… Вот так!

— Э лонли рум энд эмпти чайр

Эназе дей со хард ту беа

Зе зингс эраунд ми зэт

Ай си реминд ми оф

Зе паст энд хау ит ол юзд ту би

— Фром сувенирс ту мо сувенирс э лайф

Виз дэйс гон бай зен ауэ хертс ха дол ту гив…

«Да, не Демис Русос я, а что поделать?».

Однако и родители, и гости сидели притихшие. Первой отмерла Татьяна:

— Господи… Спел-то как. Аж внутри все обмерло, и слезы из глаз, — и принялась промачивать платочком уголки глаз.

Мать сидела молча, только губы покусывала. А Ритка… Ритка не сводила заблестевших глаз от парня.

«Если бы не присутствующие… К-х-м-м… Трахнула она бы меня, да прямо на столе. Ну, я так считаю!».

Высказался и Борис:

— Ты, Вер, спор-то проиграла, это — точно! А на что хоть спорили-то?

Вера обвела взглядом сидящих за столом, рывком развернула Серегу к себе и впилась в него поцелуем. И снова — тишина. Наконец, женщина отпустила парня, облизала губы и потупившись, сказала:

— Я долги отдаю честно.

Захохотали мужчины, мать принялась возмущаться поведением сына:

— Так ты, гаденыш, посмел на такое спорить?

Смеялась Татьяна. Рита молчала, прикусив ноготок на пальце. Наконец, все успокоились, и Борис сказал:

— Ты, Вера, не трусь. Мы Эдику — ни полслова, молчок! — поглядел на друзей и пристукнул кулаком по столу.

Потом они снова покурили, в мужском обществе. Мужики о происшедшем молчали, как будто и не было ничего, разговаривали о каких-то строительных проблемах. Сергей был им благодарен: хуже было бы, если бы они сейчас смеялись и хлопали его по плечу. Когда вернулись в зал, а женщины — наоборот — потянулись в лоджию, батя предложил:

— Ты, Серега, брось это — слезы из дам тянуть. Спой лучше что-нибудь мужское.

«И опять, как и вчера… Для вас поет и играет Сергей Ва-а-а-сильев! Советский Союз!».

— Бать… А ты в Норильске бывал? — перебирая струны, задумчиво спросил парень.

Отец хмыкнул, почесал затылок:

— Да сколько раз!

«Тесть» рассмеялся:

— У нас как-то строители намутили… Жалоба прилетела. Вот меня в тот Норильск и отправили все расчеты проверять, да с жалобщиками разбираться. Ну, разобрался. Чего там — не впервой! А назад, когда… В аэропорту засел — погоды нет, метель. Чуть не неделю. А там эти сволочи… Летчики эти сраные. Ну и всю неделю… Шило это, муксун и прочее. Я думал — сдохну!

Серега засмеялся, кивнул:

— Тогда… Вот!

— Улетал. Почти не мело в стылом Алыкеле.

Ночь лежала синим стеклом, в тихой колыбели.

Улетал и жизнь вспоминал, на этом холоде.

Сколько звезд я дорисовал, там в серпе-молоте.

А полярная ночь — ох и долгая!

Но сумел превозмочь чувство долга я.

Но сумел превозмочь в себе

Чувство долга я.

Тихонько, прислушиваясь к песне, зашли женщины и расселись по местам.

— Вот, казалось бы, и лети, рви истертую нить,

Сколько весен должно пройти, чтобы все позабыть?

Позабыть, как хотелось петь, петь да выть ночами,

Позабыть бескрайнюю степь, что легла между нами.

— Да уж… Задумчивая песня, — пробормотал батя, — Не очень-то и веселая.

— Адской темени дочь ты приемная, — повторил притихший Борис, — Хорошо сказано. А кто автор?

— Автор? — переспросил Сергей, — Да земляк наш, свердловский. Учился там в физкультурном, потом… Нет, не помню я, куда его кривая занесла. У нас парень был в батальоне. Вот он и пел эту и другие песни.

— А есть еще песни у этого автора? — спросила Татьяна.

— Есть. Сейчас…

— С добрым утром, любимая! — крупными буквами.

С добрым утром, любимая! — не жалея белил.