Почему он был так уверен? Ну-у-у… В прошлой жизни Васильев не раз замечал вот этот блеск в глазах тещи. Нечасто, но такое бывало. Тогда он не понимал, чем это вызвано, а потом, в силу обстоятельств, ему стало не до того. А вот сейчас… Сейчас он был практически уверен: зрелая красивая женщина увидела молодого парня, и он ей очень приглянулся.

«Пума на охоте!».

Потому Сереге улыбнулся так, как он только мог: душевно, но и с неким пониманием в глазах. «Я знаю, что ты знаешь!», как-то так.

— Маргарита Зиновьевна! Позвольте вашу ручку…

Всем своим организмом: ушами, волосами, спиной… Пусть будет — задницей! Сергей отследил, что мама с Борисом прошли в зал и там уже засмеялся батя. То есть, «тесть» продолжал сыпать шутками. Кончиками пальцев он принял небольшую, нежную ручку Риты и, не отводя взгляда от глаз женщины, поцеловал. Одними губами, чуть-чуть.

— Сережа! — хрипловато обратилась к нему «теща», — А почему — Маргарита Зиновьевна. Зачем этот официоз?

И эта хрипловатость в голосе ему была тоже знакома: порой слышал он ее тогда, в прошлом/будущем. А, вообще-то, у Риты был приятный, чуть бархатистый голос.

— Видишь ли, Рита… — шепнул он ей на самое ушко…

Женщина в первый момент чуть отстранилась — видимо, от неожиданности, но потом подалась к нему.

— Видишь ли, Рита… Я могу так тебя называть?

Немного ошарашенно «теща» кивнула.

— Понимаешь… Здесь такое дело… Только я тебя прошу — маме ничего не говори, а то будет мне на орехи! Когда мама сказала, кто придет в гости, то я обрадовался: Борис веселый, а ты… Вот нисколько не вру: в своей жизни я видел только двух настолько красивых женщин… Это мама, но мама — она и есть — мама. И ты… Так вот… Я обрадовался и сказал: «Рита придет». А мама…

«Хе-хе-хе! Сказал так и потираю ручки: сделал пакость — на сердце радость. А вот нечего меня здесь гнобить и подкусывать!».

— … а мама сказала: «она для тебя тетя Рита, и никак иначе». Но… Вот это слово «тетя» оно же явно говорит о возрасте. А у красивой женщины возраста нет и быть не может, согласна?

На лице красотки отражались разные, даже противоречивые эмоции: здесь было явное удовольствие от комплиментов и раздражение от такой «подставы» подруги. Рита то улыбалась, то мстительно прищуривалась.

— Ой, Сережа! Ты так повзрослел, стал таким красивым молодым мужчиной. Дай я тебя обниму и расцелую.

«А вот здесь я не против! Здесь я — со всей душой!».

Они обнялись и женщина, поднявшись на носочки, чмокнула его в щеку. Покачнулась…

«Если я все правильно понимаю, то вот так!».

Руки парня, как будто подхватывая женщину, вдруг опустились с талии на попу, сжали ее и даже немного приподняли.

«Смачная задница. Она мне и тогда очень нравилась!».

Рита вновь удивленно приподняла брови и замерла, а молодой нахал, воспользовавшись этим, поцеловал ее. В губы. Это был уже перебор, но…

— Отпусти меня, увидят же! Что ты делаешь… И помаду мне всю съел, — шепотом выговаривала ему, а у самой глаза смеялись.

— Все-все-все! Только обещай, что маме не расскажешь, а то она меня распнет!

— Да я тебя и два раза пну! — послышалось сзади, — Только скажите мне — за что? А уж за мной дело не станет!

«А голос-то какой — мясо морозить можно!».

— Да я… Все! Пойду я, с мужчинами пообщаюсь, — попытался ретироваться Серега, но был остановлен матерью.

— Вон на кухне сиди, сейчас гости будут подходить, встретишь.

«Теща» вовремя нашлась с вопросом:

— А что Ковалевы?

— Да, как всегда: опоздают и придут самыми последними. Живут в соседнем подъезде, а вечно… Как будто на другом краю города!

Щебеча, женщины удалились в ванную — «носики припудрить», а Сергей уселся на кухне. Почти сразу вновь зажужжала бормашина дверного звонка, и парень пошел встречать других гостей.

«А вот и та самая Вера: простая и скромная. Ну что сказать… На лицо — не красавица, лицо округлое, курносенькая. Нет, ради бога — я вовсе не против ни круглолицых, ни курносых — ни-ни-ни. Но… Простоватое такое лицо. Симпатичная, пусть будет так. Но зачем эти дурацкие огромные очки, в не менее дурацкой толстой роговой оправе? Модно так, что ли? Как черепаха, которая пела песенку со Львенком. И лет ей… Со слов матери я решил, что ей лет двадцать пять, ну — двадцать семь. А здесь… Я бы сказал: тридцать… два. А вот одета она… х-м-м… с претензией. Сейчас, как уже заметил, в моде вязаные вещи, все подряд: свитера и пуловеры, юбки и платья, пальто и жакеты. Слышал, что даже купальники вяжут. Или плетут? Хрен их знает, как их изготавливают. А хотелось бы посмотреть, хотелось бы… Так вот, Вера именно в таком вязанном костюме, не домашней вязки, а явно машинной, плотной. Это супер-пупер модная сейчас „лапша“, не просто так! Юбка — чуть ниже коленей, свитер под горло. Х-м-м… Довольно тонкое все. И ведь что характерно: вязаные вещи облегают тело плотно. И сейчас эти вещи свидетельствуют, что фигура-то у простушки Веры — очень даже ничего. Низ, правда, тяжеловат. Опять же заметил: сейчас это частое явление и очень котируется у мужчин. А я и не против! Мне тоже нравится. „Верх“? „Верх“ тоже не подкачал: не меньше двойки. То есть все симпатично и пропорционально. А мне ведь за ней сегодня ухаживать, она одна, без пары. Согласен! Я на все согласный! Пусть лучше так, чем я бы приударил за Ритой. Там и Борис может начать скандалить, про маму я и думать боюсь!».

Все это просвистело-просквозило в голове со скоростью пули автомата Калашникова, модернизированного: семьсот пятнадцать метров в секунду, если кто не знал! А Серега уже обаятельно…

«Ну, думаю, что обаятельно, с поправкой на этот гадский шрам!».

Улыбался и расшаркивался перед гостьей.

— Вы, наверное, Сергей, да? А я Вера, — смутилась женщина и поправила очки.

— Вы не представляете, как я рад вас видеть. Вам очень идет этот костюм… — что еще сказать женщине Сергей не знал — как-то все вылетело из головы, а потому принялся нести околесицу, что так вовремя пришла в голову:

— Вы знаете, Зося, что на каждого человека давит атмосферный столбик массой в двести четырнадцать килограммов. Вы этого не замечали? Это не ложь, а закон физики!

«Какие у нее сейчас анимешные глаза!».

Но женщина вдруг сообразила и расхохоталась:

— Это же «Двенадцать стульев»? Остап Бендер признается в любви к Зосе, — сняв очки, она платочком аккуратно промокнула уголки глаз, — А вы смешной, Сережа!

«Х-м-м… Она влет узнала цитату, когда я и сам не помнил, откуда это. Умненькая! Плюс пять очков к карме. И мне нравятся умные женщины!».

Спасла положение мать:

— Верочка! Извини, меня отвлекли Емельяненки. Что наболтал тебе этот гаденыш, мой несносный сын?

И мать увела женщину в зал, напоследок сделав Сереге «страшные» глаза типа «тебе пиздец!».

«Судя по последней гримасе мамы, Рита „предъявила“ ей за „тетю Риту“. Интересно, а она пожаловалась, что я ее целовал и тискал за попу? Может, мне пора пойти и утопиться?».

Ковалевых, слава богу, встречал отец с Борисом: пока Серега отсиживался в своей комнате.

Зал в квартире Васильевых тоже был больше, чем в обычных, типовых квартирах: как бы не метров двадцать пять квадратных, а то и все тридцать. Поэтому при всей его насыщенности мебелью, а здесь была и мягкая зона с диваном, парой кресел и журнальным столиком; стенка вдоль длинной стены; большая тумба с батиным проигрывателем на внутренней полке и телевизором на ней… При всей укомплектованности мебелью в зале хватило места для большого, раздвижного стола, стульев вокруг него и свободного пространства, чтобы можно было свободно пройти. Даже небольшой уголок оставался — для любителей потанцевать. «Давать джазу» все собравшиеся вряд ли будут — возраст уже не тот, но потоптаться парами в «медляке» места вполне хватит.

Тепло поздоровавшись с супругами Ковалевыми, принял очередную порцию восхищения своим ростом и общей взрослостью, Сергей подошел к Вере, разглядывающей книги на полках стенки. Книг у Васильевых было много: читать любил как глава семьи, так и Клавдия Сергеевна. Последняя, правда, сетовала, что редко доводится посидеть с книгой в кресле, у уютного торшера. По книгам можно было тоже судить о наличии достатка в семье: издания подбирались не только по содержанию, но и по… Обложкам. Чтобы было красиво! Полные собрания сочинений Чехова и Бунина, весь Достоевский и весь Толстой… Джек Лондон, полное собрание — Серегино любимое! Стоило признать, что и отец отдавал дань уважения этому писателю, перечитывая некоторые произведения. Да и мать не раз вздыхала над перипетиями судьбы «Маленькой хозяйки большого дома».

«Блок и Лермонтов, Есенин и Маяковский… Два последних — любимые у Сергея поэты!».

Ильф и Петров, Багрицкий. Лейтенантская проза, ее очень уважал отец. И почвенники, деревенщики, как их сейчас называют: Распутин, Астафьев, Залыгин, Белов и Леонов. Стояли стройными рядами Шекспир, Дюма и Виктор Гюго, Бальзак, который Оноре де.

— Сергей, а тебе что из книг больше нравится? — обратилась к нему Вера.

— Х-м-м… Так, сразу и не скажешь… Много чего нравится. Это же зависит от многих факторов: возраст тот же, время года, настроение. Раньше я зачитывался Джеком Лондоном, впрочем, я и сейчас его очень уважаю. Потом… Потом лейтенантская проза. Тяжелые, пронзительные, но очень нужные произведения. А вот, к примеру, наши деревенщики…

— Да? А кто тебе из них нравится? — женщина, похоже, была немного удивлена.

— Многие, но особенно — Астафьев.

— А у него — что?

— Без сомнения — «Последний поклон». Да и «Ода русскому огороду» тоже.

— Странно, Сережа… Ты же не деревенский житель, горожанин…

— Верочка, ну какой я горожанин? Во втором поколении? Мама и папа родились и выросли в деревне, да и мне не раз приходилось там бывать: на юге Омской области и в Казахстане. И не будем забывать про предков, про генетическую память: сколько веков русских пахарей у нас в крови?

— Ну, а стихи? — женщина с интересом глядела на парня.

— Здесь лидеры давно выявлены: Есенин и Маяковский. Много любимого есть и у других поэтов, но эти двое — бесспорно, гении.

— Можешь прочитать что-нибудь?

«Да что же она прицепилась-то? Я как будто экзамен сдаю!».

— Ну-у-у…

Серега отошел от шкафа, повернулся к окну, подумал и:

— Село наше, значит, Радово.

Дворов, почитай, два ста.

Тому, кто нас оглядывал,

Приятственны наши места

Слышал он как-то прочтение этой поэмы Борисом Новиковым, очень понравилось. Но там артист обыгрывал деда-возницу, а Серега деда уж никак не мог изображать. Оставалось надеяться на снисходительность слушательницы.

— Богаты мы лесом и водью,

Есть пастбища, есть поля,

И по всему угодью рассажены тополя.

Обратил внимание, что и другие гости, общающиеся между собой и с хозяевами, притихли, слушая. Сергей постарался вложить в декламацию всю любовь и даже нежность к родному краю, что вложил в стихотворение поэт. Похоже, у него получалось.

— Ну, вы сами знаете, что поэма большая, читать ее всю я сейчас не буду, — немного смущенный вниманием людей, закончил он.

А Верочка все не унималась:

— А Маяковский?

«Да что же такое-то⁈ Ладно, получите и распишитесь!».

Вновь отошел к окну…

«Здесь свет будет падать со спины, лицо будет немного затенено!».

Развернулся к столу, засунул правую руку в карман, чуть опустил голову, и, исподлобья, «набычившись», протянув другую руку к слушателям:

— Вам… проживающим за оргией оргию,

Имеющим ванную и теплый клозет!

Как вам не стыдно о представленных к Георгию

Вычитывать из столбцов газет⁈

Знаете ли вы, бездарные, многие,

думающие нажраться лучше как, —

может быть, сейчас бомбой ноги

выдрало у Петрова поручика?..

Серега и сам почувствовал, как внутри нарастает волна злобы, презрения и даже ненависти. И эту волну сейчас он выплевывал вовне: резко, непримиримо, рубя фразы и помогая себе сжатой в кулак рукой:

— Вам ли, любящих баб да блюда

Жизнь отдавать в угоду?

Да я лучше в баре блядям буду

Подавать ананасную воду.

В зале повисла тишина. Люди были ошарашены напором, экспрессией стихотворения, его эмоциями. И сам Серега вдруг почувствовал себя как выжатый лимон, его потрясывало, кулаки непроизвольно сжимались, а во рту комом болталась та горечь, с которой он закончил читать.

— Арти-и-и-ст… Ай да артист! — негромко пробормотал дядя Артур, — Эк меня придавило-то, а? Прямо как плитой прижало…

Гости ощутимо выдохнули и загомонили. Высказала претензии мама:

— Серега, ты давай, прекращай так людей пугать. Это же… черт-те что. Собрались повеселиться, пообщаться, а здесь… Как помоями окатили, ей-богу.

— Мам… Ну я здесь при чем? Это все Владимир Владимирович, его гений, — вяло отбивался парень.

— Гений-то его, а читал — кто? И как читал еще…

— У меня прямо мурашки по коже, — призналась Рита, испуганно поглядывая на парня.

— Все! Садимся за стол. Серега! Неси горячее, — скомандовала мать.

— Сейчас… Только я перекурю быстренько, — парень поспешил в ванную, где умылся, а потом — в лоджию.

Сзади неслышно подошла Вера, остановилась рядом, виновато поглядывая на парня:

— Сережа… Ты меня извини, пожалуйста. А же не знала, что вот так получится. Я думала, что ты просто прочтешь стишок… Ну, знаешь, как школьники на уроке читают. А у тебя вон как получилось…

Она положила руку на предплечье, он перехватил, поднес к губам и поцеловал. Обратил внимание, что она не отняла ее. Точнее, отняла не сразу.

— Вер… Ты здесь ни при чём. Это у меня так… Бывает, накатывает. Как будто погружаешься в произведение весь, без остатка, до самой макушки. Вот… Как-то так.

— Это значит, что ты очень чуткий, — кивнула, не отрывая от него взгляда женщина, — Порой это дается людям: остро чувствовать эмоции других, сопереживать. Это и радость, и тяжесть…

«Да-да… Этот „чуткий“, дай ему волю, стащил бы с тебя весь этот модный костюмчик, и так бы… Прочувствовал и сопереживал твоим эмоциям, что… Дальше некуда!».

— Ну что… Продолжим литературный диспут? — улыбнулся Сергей.

— Ой, нас же там ждут. С горячим.

— Ничего. На столе полно холодных закусок, для начала вполне хватит, — подмигнул он Вере.

— Да? Ты так думаешь? Ну-у-у… Тогда — классика. Золотой век или серебряный? — как девчонка прищурила она один глаз.

— Серебряный. Он как-то ближе и понятнее, — кивнул парень.

— И кто у тебя здесь из любимчиков?

— Кроме уже упомянутых Есенина и Маяковского? Х-м-м… Тогда — Бунин.

— Интересно, я ожидала Чехова или Куприна, — удивилась женщина.

— Нет, пусть будет — Бунин.

— И что у Бунина?

«А вот на-ка тебе! Как ты отреагируешь?».

— «Темные аллеи», — прикусив губу, чтобы не улыбнуться, уставился на нее Серега.

Вера отвела взгляд, чуть порозовела щечками. Покачала головой:

— Да, согласна. Интересный сборник рассказов.

— Ага, я его прочитал в шестом классе, — понизив голос, признался он.

— Да ты что? — поразилась женщина, — И где ты его взял, не в библиотеке же?

— У родителей спер. Мама мне потом такую взбучку устроила…

— Ну, тебя, сыночек, только за смертью посылать! — раздался сзади, из кухни, раздраженный голос матери.

— Ой! — прижала руку к губам Вера.

— Все! Пошли к гостям, — вздохнул Сергей.

Но пришлось задержаться: помочь матери аккуратно разрезать картошку на противне, разложить ее по тарелкам. Разнести по столу помогла Вера. Сергей отметил, как раздраженно посмотрела на женщину, мать.

«Она что — и правда ревнует? Да ну… Это я себе чего-то накручиваю!».

А за столом происходил явный диспут. Темой послужило блюдо: «Селедка под шубой».

«Которое, кстати, уже ополовинили!».

Дядя Артур Ковалев, размахивая вилкой, пенял жене, что хозяйка, то есть Клавдия Сергеевна, смогла-таки посрамить авторитет Ковалевой в приготовлении этого хлопотного салата.

— Нет, Тань… Говорю тебе, что все не так. И ингредиенты порезаны явно покрупнее, и заправка… Пикантно как-то получилось. А в чем секрет, Клава?

Мать сделала вид, что полностью поглощена разговором с Ритой.

«Ну да, откуда ей знать, что там придает пикантности салату, если она его вовсе не готовила. Даже отварные овощи не крошила. А секрет-то — чуточку горчицы в майонез, всего-то!».

— Нет, Артур… — не соглашался «тесть», — «Шуба» — она, конечно, хороша, но «шубой» и осталась. А вот эти бутербродики, эти «мусипусечки» маленькие — вот они мне по душе пришлись. И как ведь ловко придумано: размер бутерброда подходит именно на один укус. Хряпнул рюмку водки, ам его и уже закусил! И ведь просто как: кусочек бородинского, кусочек селедки, сверху — ломтик лимона.

«Там еще хлеб нужно чуток поджарить на постном масле, да чесночком его слегка натереть. А вот потом — да, потом селедочку и сверху лимончик. Вроде просто все, но резать все это замаешься: аккуратно нужно, размеры соблюсти, и кусочки всех составляющих должны быть одной толщины. Иначе, либо чеснок будет явно превалировать, либо хлеб развалится, или привкус селедки может все забить, а то и — наоборот — лимон все своей излишней кислостью испортит!».

Прислушиваясь к спору, Сергей галантно поухаживал за Верой: как он и предполагал, мама усадила женщину рядом с парнем. Положил ей на тарелку аккуратный кусок «шубы», вырезанный «сектором» из еще имеющегося, пододвинул плетеную хлебницу с нарезанным хлебом двух видов: белый и бородинский. Осмотрелся по столу, повернулся к соседке и негромко, на ушко, поинтересовался:

— Тебе водки? Или все-таки коньяк?

Та удивилась и даже несколько возмутилась:

— Мне вина, Сережа!

Серега сделал ошалелый вид на физиономии, удивленно спросил:

— Помилуйте, Вера! Я водку тоже не пью. Но как же вы будете селедку без водки есть? Абсолютно не понимаю.

Расхохоталась Рита, сидевшая за столом напротив.

«А она, получается, прислушивается к нашему разговору, стрижет ушками. Ревнует? Не желает, чтобы выбранная ею добыча ушла к другой?».

Вера тоже развеселилась:

— А я знаю, это «Дни Турбиных», хороший фильм, его в новогодние праздники показывали. Мне он тоже очень понравился. А ты читал Булгакова?

— Ну как же? «Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила. Так что заседание не состоится».

— Ого… Ты и «Мастера и Маргариту» читал? А где брал? — удивление Веры было безграничным.

«М-да… А вообще „Мастера“ уже издавали или хрен там? Может, в машинописи или… Как его там? Линограф вроде бы?».

Не желая попасть в неловкое положение, Сергей глубокомысленно пошевелил пальцами и хмыкнул. Вера задумалась и как будто ушла в себя. Парень, посмеиваясь про себя, отметил, что рюмочку водки, которую он ей все же налил, женщина замахнула, не заметив: как воду выпила. А вот «шубу», «шубу» она оценила:

— Х-м-м… Красиво как все уложено, ровненько так, прямо как торт. А вкус… а-м-м… и правда интересный, действительно, пикантный какой-то.

— Бутербродов отведаешь? Вот с селедкой… Посмотри, их уже маловато остается, Борис все никак не напробуется. Вот эти просто с колбасой, а эти — с дольками помидора.

— Я так до картошки не дойду, объемся на подходе, — посетовала женщина, — а мне очень хочется ее отведать!

— Чтобы пища в желудке ложилась ровно, ее нужно вовремя разбавлять. Вот… Водочкой!

Вера незаметно оглядела всех за столом и, чуть наклоняясь к парню, возмущенно прошипела:

— Ты меня что — споить хочешь?

— Да побойся бога, красавица! — помотал головой коварный тип, — Сухие ингредиенты… Ну, пусть — полувлажные, нужно обильно проливать жидкостью, тогда общая укладка становится плотнее, без зазоров. Больше влезет, я тебе говорю! А водка… Да сколько ее в той рюмашечке? Граммов тридцать-сорок? Ну, две рюмки — шестьдесят грамм. Как слону дробина!

— Как слону дробина? А чего же ты сам тогда не пьешь, все на минералку налегаешь? — «недоверчивая какая!».

— Да видишь ли… Я полагаю, что батя мой к концу вечера изрядно примет на грудь. А кто тогда вас развозить будет, тебя и Емельяненко? Я и буду. Ковалевы-то что — им по лестнице спуститься, пройти двадцать метров, и снова подняться на второй этаж.

— А ты водишь машину? — переспросила его женщина.

Сергей покачал головой:

— А вот сейчас ты меня обидеть вознамерилась. Тебе права показать?

Женщина помотала головой, показывая, что — нет, даже не думала и показывать ничего не нужно.

А на другом конце стола вновь началась передача: «Битва поваров», точнее — «Битва едоков». И вновь инициатором последней выступил дядя Артур:

— М-м-м… Эх… Живот у меня маловат, а ведь как жаль. Ребята! Что я вам скажу: вот эта картошечка, да с мясцом… Это не блюдо, это — шедевр! Клава! Христом-богом тебя умоляю: бросай ты Кольку, выходи за меня замуж…

— Ишь ты какой! — возмутился «тесть», — Выходи замуж? Я, если что, первый в очереди. Я первый предложил рокировочку произвести. Клава, не слушай его: он вообще прохиндей и ненадежный тип, это я тебе как начальник проектного отдела говорю. У меня все точно, с расчетами и выкладками. И чертежи в тубусах сохраняются!

— Чего это я прохиндей и ненадежный тип? — удивился Артур и даже вилку с наколотым кусочком мяса до рта не донес.

— Ну да, ну да… А кто объекты с недоделками умудряется сдавать? Из-за кого Управление регулярно жалобы получает? — уставил четырехзубое «оружие» на конкурента «тесть».

— Ну ты, Боря, скажешь тоже — регулярно. Всего-то пару раз и было, — сконфузился Ковалев.

— Видишь, Клава-красавица? Он сам не отрицает свою мелкожульническую натуру!

Васильев-старший все время сидел, хмыкал и посмеивался. Это задело претендента на руку, сердце и поварское мастерство женщины.

— А ты тоже не сиди тут, не хмыкай! Расхмыкался он. Клава решит — и все! — «тесть» был настроен решительно.

— Нет, вы посмотрите! — подбоченилась Рита, — Он уже все решил! А меня спросить — забыл?

— А чего тебя спрашивать? — пожал плечами супруг, — Я уверен — ты согласишься. Сама посуди: Колька — вон какой красавец-мужчина: высокий, стройный. Зарабатывает, опять же, побольше меня. А я… А я — что: невысок, толстоват, лысина вот уже проявляется. Разве же не согласишься?

Все это время мать Сереги сидела как на иголках: больше отмалчивалась, то кусала губки, то краснела, то бледнела. Вряд ли она собиралась прямо присвоить себе результаты труда сына, но вроде бы и время ушло, когда можно было признаться безболезненно.

Интригу разрушил отец: он захохотал, хлопая себя по коленям:

— Так вам не Клаву тогда в жены нужно брать…

«А вот тот заход мне уже не нравится! Ни в жены, ни в каком другом статусе. Ни к Ковалеву, ни к тестю!».

— Ой, да хватит вам! — не выдержала мать, зыркнула обиженно-виновато на сына:

— Это вообще все Сережка готовил. Сам предложил, говорит: «Мама! Отдыхай, я сам все устрою!».

Как говорится: немая сцена.