Вновь войдя в спальню родителей, Сергей увидел мать, сидящей на банкетке возле трельяжа.

«Опять — двадцать пять!».

Теперь уже в черном коротком платье. Подол, сползший от коленей выше, открывал красивые ножки. Прямая спина с красивым изгибом. Да еще и платье, кроме предательского подола, очень уж облегало ее попу.

— Да, мама! — парень старался смотреть куда-нибудь, кроме женщины.

— Сереж… Если уж ты так хорошо разбираешься в женских нарядах, может, и с волосами мне поможешь?

«А я вовсе не говорил, что я разбираюсь в женских нарядах! Тем более, в нынешних. Вот если бы мы говорили о будущем, там — да, кое-что смыслю, так как подружки у меня — что Юлька, что Светка — дамы куда как стильные. И, волей-неволей нахватался всякого: от белья до вечерних туалетов. Но, если уж Клавдия Сергеевна решила, что разбираюсь — пусть ее. А что с волосами?».

Волосы у матери были роскошные: черные, прямые, густые и даже на вид тяжелые. Примерно такие были у Юлии, и Плехову они очень нравились: нравилось запускать в них пальцы и вести от начала до кончиков — как будто в ласковую теплую воду руку окунул. Юлька периодически притворно ныла, мол, надоело ей ухаживать за этой «гривой», что сострижет ее в чертовой матери, на что Евгений тут же начинал возмущаться, грозить всеми карами. Это такая игра у них была.

А как было здорово и очень возбуждающе, намотать вот так эту гриву на кулак, да, чтобы «лошадка», стоящая перед ним на четвереньках, активно двигала «крупом» навстречу, заходясь в стонах…

Сергею пришлось даже помотать головой, чтобы прогнать это видение. Тем более, он имел перед собой не подружку Юльку, а вовсе даже мать своего нынешнего тела. Оно бы, конечно, и эта красотка…

«Твою мать! Как же плющит меня от одного ее присутствия. Так… Успокоился. Быстро успокоился, а то снова придется идти умываться и курить. А я только что оттуда!».

Сергей провел ладонью по женским волосам, запустил в них руку и так же, как с Юлькой — сверху вниз, сверху вниз, благо что длиной они были до той самой красивой попы. И еще, и снова, медленно обходя сидящую женщину по кругу.

— Ну что, Сереж… Поможешь? — прогнала колдовство момента мать.

— Шикарные волосы… Просто шикарные! — пробормотал он.

— Ага… Шикарные! — поджала губки женщина, глядя на сына в зеркало, — Я бы давно уже их обкорнала, да отец не дает.

— И правильно делает! — согласился парень, — Это же не волосы, а чудо какое-то.

— Это чудо, как ты назвал, уже начало седеть, если ты не заметил! — грустно усмехнулась мать, — И ничего не могу поделать, и краска эту седину не берет.

— А басма?

— И басма не берет, — с досадой кивнула женщина.

Он снова прошел позади нее, приглядываясь:

— Ну, ты явно сгущаешь краски: ничего же не видно.

— Не видно… Не видно, но она есть. И с каждым годом ее становится больше!

— Не хнычь. До явно видимой седины еще далеко. Так что ты хотела?

— Ну как что? Чтобы ты что-то посоветовал, как-то помог! — теперь в голосе было полно укоризны.

— Давай подумаем…

«Юльке, кстати, я косы заплетал. Мне это дело самому очень нравилось. А уж как нравилось Юлии Михайловне — не описать словами, буквально мурлыкала как кошка. И по-разному заплетал: бывали у нас моменты, когда идти куда-нибудь лениво, вот и валялись выходными днями дома!».

— Косы, я так понимаю, не предлагать?

— Сереж! Ну какие косы? Мне сорок пять, — снова надула губки женщина.

«Порой кажется, что она переигрывает. Ей самой нравится так со мной играть?».

— Косы бывают разные. Некоторые и на косы-то не очень походят… — продолжал раздумывать Сергей.

— А у этой, твоей подружки, были длинные волосы? — вдруг спросила мама.

— Угу… Не такие длинные, как у тебя, но — да, длинные. Такого… Соломенного цвета.

— Ну, ты же ей помогал с прической? — с надеждой уставилась на него в зеркало женщина.

— Помогал. Но там чаще всего были именно косы. Так… У тебя расчески где? — решился парень.

— Вот! — женщина чуть наклонилась и высыпала из высокой и довольно широкой вазы несколько штук.

— Так… Вот сразу скажу: все металлические расчески — выкинь на хрен! — рубанул рукой Серега, — Они только волосы портят. Не хочешь остаться лысой — выкидывай! Ага… Вот эта, деревянная, подойдет. Еще вот эта… О! Массажка. С нее-то и начнем!

Ему было не очень удобно наклоняться над женщиной, и он притащил из кухни стол:

— Пересядь. Иначе я к окончанию наведения красоты без спины останусь! — приказал он.

— Ты же молодой, какая тебе спина? Ты же спортсмен! — усмехнулась мать.

— Да, молодой. И да — спортсмен. Но это не значит, что смолоду нужно наплевательски относиться к собственной спине.

Он начал медленно расчесывать пряди, от самых кончиков. Аккуратно, чтобы волосы не путались.

— Сережа… — чуть слышно прошептала женщина, — А можно я на спинку откинусь? А то мне… Так мне хорошо, так в негу уносит.

— А как же я тебя расчесывать буду? — удивился он, — Волосы-то — вон какие длинные, а ты их спиной прижмешь. Давай по-другому сделаем… Развернем стул, садись на него верхом…

Мать, хихикая и поглядывая на него, приподняла подол и села, как он требовал.

«Блин! Не подумал: и прогнулась она теперь как кошка, и попа — еще больше притягивает взор и ноги почти полностью голые. С Юлькой-то можно было время от времени расслабляться, та была не только не против, но и горячо — за. А здесь как? Как, как… С головой уйти в работу — вот как! Не обращая внимания на внешние раздражители!».

Но — получилось, получилось. Когда он привел волосы в должное состояние: все ровно, волосок к волоску, обошел «клиентку» по кругу, оценил получившееся.

— Знаешь, что я тебе скажу, Клавдия Сергеевна… — он присел перед лицом матери на корточки, оказавшись буквально лицом к лицу.

— Что? — дрожа губами, пряча улыбку, спросила та.

— Невозможная ты женщина, вот что! Рядом с тобой находится… Это как пытка. И еще: как я завидую собственному отцу…

— Сережка! Держи себя в руках, — не выдержав, засмеялась мать.

— Да я с самого приезда только и делаю, что держу себя в руках! — приглушенно возопил он, но сконфузился, — Причем держу себя в руках… Во всех смыслах.

Мать первую секунду не поняла, потом прыснула в ладошку, но тоже опомнилась и строгим тоном произнесла:

— Сергей! Я просила тебя не пошлить, когда я рядом.

— Пошлить, пошлить… Только и остается, что спасаться сарказмом.

— Кстати! А что ты надумал со мной сделать? — заинтересовалась она, но быстро поправилась, — Я имею в виду — с волосами!

«Да-да… А то я так и поделился с тобой, что я хотел бы сделать!».

— Смотри… Вот так разделяем волосы широкими и густыми прядями… — Сергей показывал, помогая себя двумя расческами, которые выбрал из многих других, — И начинаем их укладывать на затылке, одну под другую. В итоге должна получиться как бы шишка, но не из кос, а… Закрытая такая, гладкая.

— А ты сможешь? — удивилась женщина, — Это же, наверное, сложно?

— Ну-у-у… Не попробуем, не узнаем.

— Ты это прекращай: не попробуем, не узнаем! — возмутилась мать, — Еще я, как не знаю кто, подруг встречу! Вот тогда-то они мне все косточки и перемоют.

— Да уж… Как вы… Свирепо дружите.

Женщина расхохоталась:

— Ну, не совсем уж свирепо. Но подначить другу друга возможности не упускаем.

— Так, все! Сиди, Клавдия Сергеевна, и не чирикай! Где у тебя шпильки? Их нам потребуется много.

Это было и впрямь нелегко. Серега чертыхался, расплетал волосы, расчесывал их, поправлял, снова заплетал. Порой уж хотел и вовсе сдаться, но встревоженный взгляд матери из зеркала заставлял его вновь и вновь приниматься за работу. Сколько прошло времени, он не знал. Но настал тот момент, когда парень, обойдя «манекенщицу» по кругу, опустил руки с расческой и пучком шпилек, сказал:

— Ну вот… Как будто так. Можешь встать и покрутиться перед зеркалом.

Мать, по-девчачьи взвизгнув, вскочила и принялась осматривать себя. Подхватила второе зеркало, ручное, в хорошей костяной оправе, так сказать: одновременный взгляд с двух сторон.

— Сережа! Я потрясена. Обалдеть! Просто…

«Чмок», «чмок», «чмок» парня в обе щеки.

«Вот прижиматься ко мне всеми прелестями — не надо!».

— Все! Я пошел курить, — устало сказал Сергей.

— Погоди… Я с тобой! — она все никак не могла наглядеться в зеркало, — Потом еще макияж нужно… Теперь-то я точно знаю, что доверять тебе в этом деле можно.

— Какой макияж? — опешил сын, — А ты разве не сама… Да я сбегу сейчас!

— Вот! Вот поэтому я говорю тебе: пойдем курить вместе! — хитро прищурилась мать.

С лоджии женщина вела парня, крепко держа за руку, как будто он и впрямь мог сбежать от нее.

— Вот, Сережка! — из нескольких немаленьких шкатулок, она щедро высыпала на лакированную поверхность трельяжа все свои богатства.

Посмотреть здесь было на что, особенно если смотреть стала бы женщина.

«М-да… Торговля, она и есть торговля: возможности, возможности. Да за треть этого „богачества“ мне отдалась бы половина женщин этого города. Начать ее „раскулачивать“, что ли?».

Поглядывая на смирно сидящую — руки ровно на коленях, как у примерной школьницы, мать, Сергей разглядывал и подбирал разные экземпляры косметических средств:

«Это не то. Это… Это не подходит. Вот это вроде бы? М-да… Сейчас это — богатство. Но посмотрели бы женщины, чем владела Юлька, обрыдались бы!».

— Сереж… А почему ты отложил тени: синие и зеленые? — негромко спросила женщина.

Продолжая пребывать в задумчивости, ковыряясь в коробочках, тюбиках и пеналах, Серега ответил:

— Потому что синие и зеленые — это для блондинок. У тебя кожа красивая, эдакая — немного смуглая. Потому для тебя… Х-м-м… Теплые тона. Да, вот, пожалуй, и все. Ну что, Клавдия Сергеевна, приступим?

— А ты для этой… Для Инги и это тоже делал? — шепотом поинтересовалась мать.

Парень рассмеялся:

— Мам… Ты даже не представляешь, что я для нее только ни делал. Рассказать? Или не стоит тебя смущать?

— Сережка! Опять пошлишь, да? Я же говорила…

— Ну что поделать, если ты своими вопросами заставляешь меня… Так мы будем краситься или нет?

— Будем, будем… — стушевалась женщина.

Осмотрев «поле битвы», сын скомандовал:

— Сядь ближе к спинке стула. Сейчас я верхом тебе на колени сяду… Так мне будет удобнее.

— Сережка! — взвизгнула мать, — Ты мне платье помнешь!

— А ты подол подними повыше, — посоветовал сын, — М-да… Как-то это двусмысленно прозвучало.

— Да уж… — пробурчала мать.

— Эх, давно я не сидел у тебя на коленях, Клавдия Сергеевна, — засмеялся парень.

— Ай! Поосторожнее, бегемот, раздавишь. Ты сейчас не столько весишь, сколько в детстве.

— Погоди… Я лампу разверну, чтобы она тебе в лицо светила и тени не было. Вот так… Сначала нанесем немного… Грунтовки. Пудру, я имею в виду. Чуть-чуть, только обозначим скулы.

— Грунтовки… Я тебе что — машина, что ли, чтобы на меня грунтовку наносить? — пробурчала женщина.

— Не бухти! — пресек недовольство парень.

— Сереж… — заканючила она спустя буквально пару минут, — У меня ножки болят, ты же совсем не пушинка.

— Семьдесят три килограмма чистого веса, — уточнил Серега.

— Вот-вот! И эти семьдесят три килограмма давят мне на ноги.

— Мог бы сказать, что красота требует жертв, но и впрямь — жалко давить такие красивые ножки. Вот что… Меняемся местами: я буду сидеть снизу, а ты садись на меня верхом.

Женщина замялась:

— Как-то это…

Серега хмыкнул:

— Да уж… Если батя вдруг вернется и зайдет сюда, думаю, нам с тобой сложно будет объяснить, что мы здесь делаем.

— Он еще часа полтора не вернется, вот увидишь. К семи только ну может быть — на двадцать минут раньше. К самому приходу гостей.

— Тогда что… Сядешь? — приподнял бровь он.

«Х-м-м… А ведь она покраснела. Да все она понимает, эта красавица. По всем статьям то, что мы сейчас делаем — предосудительно. Хотя ничего такого и не делаем! Но попробуй кому-нибудь объяснить. Играет, играет Клавдия Сергеевна. А вот зачем? Да уж… Может, у нее мужика давно не было? Почем я знаю, как у них с отцом? Нету, допустим, мужика, а здесь такое явное восхищение ее внешними данными. Версия? Может, и так. Но… Не заиграться бы!».

Все же она решилась: снова подняв подол, села Сереге на колени, не вплотную, но…

«Камасутра какая-то, прости господи!».

— Сереж… Мне так неудобно и спина затекать будет.

— Ну-у-у… Обними меня, что ли.

Они еще поерзали, устраиваясь поудобнее… Сергей принялся наносить тени на веки: легкими, почти невесомыми мазками.

— Хочешь, анекдот расскажу? — шепнул он.

— Неприличный, конечно же? — хмыкнула мать, и совсем непоследовательно, — Рассказывай.

— Женщина упала в кресло и пробормотала: «Мне бы сейчас в Сочи, купальник-бикини, бокал мартини со льдом в руке. И крепкого, спортивного мужика!». А ей в ответ: «Понятно. Женщина! Стричься-то, как будем?».

Мать на секунду замерла, а потом затряслась, задергалась в приступе смеха. Когда она отсмеялась, Сергей грустно признал:

— Вот сейчас батя нас точно бы не понял. И это… Анекдотов больше не будет, а то я к туше на ресницах перехожу, а она потечь может.

Женщина помолчала, чуть дыша, а потом предложила:

— Сережа! Давай поменяем все.

«Что еще-то?».

— В каком смысле — поменяем все?

— Встаем. Потом я надеваю длинный халат поверх платья. Потом сажусь на стул, и ты заканчиваешь.

«Да. Я и вправду недалек от этого!».

Пока она приводила все в порядок, он вышел покурить, а когда вернулся, никакого эротизма в наряде женщины уже не было: длинный, до пят халат все скрыл — лучше не придумаешь.

— Там картошка у нас не сгорела? — ровным тоном поинтересовалась мать.

— Да я уже давно ее выключил. Готова она.

— Ну все… Давай, крась меня дальше. И это… Постоишь рядом со стулом, не переломится твоя спина.

Когда вернулся отец, они с матерью дружно составляли все приготовленное на обеденный стол. Мать была в туфлях на каблуке, в парадном платье и фартучке поверх него.

«Но фартук этот на ней тоже смотрится пикантно!».

— Ну и где тебя носит, скажи на милость? Коля, ну что это такое? А если бы Сергея не было — что я делала бы одна. Никакой помощи от тебя!

— Ну чего ты, мать? Я поэтому и пошел в гараж, что знал: сын тебе во всем поможет, — добродушно загудел отец.

— Он-то помог… Так, Коля… А чего это у тебя глазки блестят, а ну-ка…

— Да ничё они у меня не блестят, наговариваешь ты… Все, я пошел переодеваться.

— Куда ты пошел? А стол кто в зале ставить будет?

— Серега поставит, вон какой кабан здоровый вымахал.

— Ладно, мам… Здесь мы с тобой уже определились, что и зачем. Пойду и правда стол поставлю. Скатерть надо! А после будем уже все перетаскивать туда, да расставлять.

— Точно… Скатерть, скатерть. Сейчас найду, а то ты сам только в шкафу все перероешь!

Мать осмотрела получившийся натюрморт, довольно вздохнула:

— Отлично получилось. Горячее потом подадим. Ничего не забыли?

— Спиртное, разве что, — пожал плечами Серега.

— Да это мы всегда успеем: водка в холодильнике, вино в кухне на столе. Коньяк? Да просто из кладовки возьмем. Нет, ну что-то же я забыла… — и женщина принялась осматриваться.

И вдруг — крик!

— Коля! Коля, иди сюда!

— Ну что случилось? — застегивая на ходу рукава сорочки, заглянул в зал отец.

— Коля… У нас же сын не одет! Через десять минут гости придут, а он — в старом спортивном костюме. А ну-ка… Пойдемте в комнату. Коль… Сорочка нужна. Где та, про которую ты говорил, мол, большевата она тебе? Нет, не эта. Да и не эта тоже! Да что же такое-то? Как надо — так ничего же найти нельзя! Ага… Вот! Ну-ка, Сережа, примерь.

Сорочка подошла. Хотя Плехов бы сказал, что рукава все-таки коротковаты. Потому взял и закатал их на пару оборотов:

— Вот! Так нормально.

— Да где же нормально? — разозлилась мать, — Будешь, как шпана дворовая. Но она и правда немного коротковата. Коля! Подай галстук. Нет, не этот. Вон тот, в полоску давай. Сереж… Ворот застегни. Что значит — не застегивается? Как он может не застегнуться?

Воротник был явно тесен.

— Да что же такое-то? — расстроилась женщина, — Почему все так нескладно?

— Это потому, что у Сереги шея как у бычка-трехлетки, — хохотнул отец, — Наел, на казенных-то харчах!

— А если верхнюю пуговичку не застегивать, а галстуком подтянуть? — пробовала все же «экипировать» мать сына.

— Так я буду выглядеть, как сельский механизатор, приехавший на совещание в райсельхозуправление, — пробормотал парень, понимая, что активное сопротивление сейчас бессмысленно, мало того — оно крайне опасно.

Батя заржал конем стоялым, показал сыну большой палец.

— Ладно, — смирилась мать, — Ничего не поделаешь, придется вечер так походить.

— А это… Стесняюсь спросить… Клавдия Сергеевна, а мне вот так быть, да? — и Сергей покрутился, оттягивая руками трикотажные штаны, — Нет, я, может, в армии отстал от моды, но как-то… Классическая сорочка и трико?

Женщина всплеснула руками и пригорюнилась:

— Брюк-то у нас и нет. На тебя я имею в виду. Отцовы коротки будут, проверили же.

— Погоди, мать… Там это… В кладовке, на полке… Помнишь, ты мне брюки покупала, а я тебе говорил еще, что не буду носить штаны, которые по земле волочатся.

— Так-так-так… А я все думаю, куда они запропастились? А ты, выходит, их в кладовке спрятал, чтобы не надевать? Ну, Коля…

— Чего — Коля? Я для сына штаны сберег, а ты — Коля, Коля! — как будто обиделся отец.

— Где они? — и женщина рванула в кладовую.

— Мам… Давай я их сам поглажу. А ты присядь, передохни. Не суетись, не надо: ты должна встретить гостей веселой и жизнерадостной, а не запыхавшейся, как лошадь после гандикапа.

— Погоди! Вот, утюг возьми и покрывало. На чем гладить-то собрался?

«Да уж… Как будто две разные женщины: та красотка, что кокетничала напропалую, и вот эта — заботливая и домашняя, пусть и немного суматошная!».

Серега спокойно погладил брюки, примерил их. Штаны были вполне: классической длины, не клеши, но и не дудочки. На поясе сели несколько… к-х-м… свободно, но под ремень — вполне.

Из приоткрытой двери в лоджию доносился негромкий разговор отца с матерью…

«Покурить вышли, наверное!».

— Коль… Ну признайся, ты же там в гараже точно пару рюмок замахнул?

— Не было такого…

— Да я что — запаха не чувствую? Ох, ты, горе мое, луковое. Глаз да глаз за тобой нужен. Вон еще — сын добавился, тоже тот еще… Теперь и за ним приглядывай!

«Такие женские инсинуации — по поводу рюмок в гараже, нужно немедленно отметать, как явный поклеп и наговор. А то стоит лишь раз признаться… Это как с изменой: „дорогая — это вовсе не то, что ты подумала!“. А батя все же забавный типус!».

Из прихожей донесся звонок.

— Гости! Это точно Емельяненки, Ковалевы-то вечно опаздывают! — к входной двери зацокали каблучки матери.

Разглядывая себя в зеркало, наводя лоск, Сергей слышал, как загудел шмелем мужской басок:

— Клава! Ну что же ты со мной делаешь? Так нельзя, Клава: ты с каждым днем только красивее и красивее становишься. Все! Я решил: ты разводишься с Николаем, я развожусь с Риткой, и мы сочетаемся с тобой счастливым браком!

«Тестяра! В смысле — мой бывший тесть. Точно — он! А вот насчет матери — хрен ему по всей морде, пусть бате остается, красотка эта. Эхма… Ну что же так-то, а? Уж лучше бы она была маленькой, толстенькой женщиной, такой домашней и уютной. А не это вот все!».

— А где ваш демобилизованный военнослужащий? Дайте посмотреть на хлопца! — переключился на другую тему «гудящий шмель».

Васильев вышел…

«Как на поклон!».

— Добрый вечер! — поздоровался, а сам принялся беззастенчиво разглядывать «подругу Ритку».

«Очень даже ничего, эта самая моя бывшая теща. Я бы даже назвал ее красивой, но вот после родной матушки, которая вполне идет за эталон…».

Они были разные, эти две женщины: мать Сереги и вот эта… к-х-х-м… фемина. Мать Сереги — высокая, а Рита — чуть выше метра шестидесяти. Мать — яркая брюнетка, а эта — блондинка, пусть не платиновая, а такая… Русоволосая. Мать смуглая красотка с неуловимым шармом Азии, эта — типичная европейка, с матово-белой кожей, небольшим ровным носиком и серыми глазами. Но фигура у «Ритки» была тоже — очень даже, что подчеркивал сейчас ее костюм с короткой юбкой. Как бы даже не короче эта юбка, чем платье мамы Сергея.

«Интересно… Всегда знал, что мама Соньки и, соответственно, сама Сонька — еврейки. Это никогда и не скрывалось. Но вот где вся эта русоволосая, северная красота и — еврейка? Как это понять? И опять же — Борис Аркадьевич, то есть — тесть, вылитый, буквально каноничный еврей, а — Емельяненко! Полный пердюмонокль!».

Меж тем пауза, похоже, затянулась, и маман, ничтоже сумняшеся, но крайне незаметно, пребольно ущипнула сына за филей. Сергей встрепенулся и протянул руку бывшему… будущему… несостоявшемуся… тестю:

— Борис Аркадьевич! Мое почтение! Не побоюсь даже этого слова: Шалом!

Мама замерла сусликом, а «тесть», на секунду опешив, расхохотался:

— Шалом, шалом, дорогой! — потом ткнул парня в живот крепеньким кулачком и поинтересовался:

— Это чем же тебя в армии кормили-поили, что ты таким вымахал?

Серега набрал в грудь воздуха и пропел:

— И Родина щедро поила меня…

«Тесть» со смехом подхватил:

— Березовым соком, березовым соком!

Замолчав и еще раз оглядев парня, развел руками:

— Ну шо я могу сказать? Таки наш человек!

Васильев помнил, что своей любовью к еврейским анекдотам, он был обязан именно Борису. Тот знал их массу и мог часами, не повторяясь, рассказывать. Причем порой это здорово походила на издевку и даже… На антисемитизм.

«Хороший, юморной дядька! Даже неловко будет наставлять ему рога!».