— Да, мам… — отставил кружку с остатками чая Сергей, — Ты обещала мне показать, где хранится молотый кофе и где найти турку.

— Угу-м… — уткнулась носом в чашку женщина, — сейчас только отдышусь от съеденного.

— Батя… — несмело начал сын, — А вот когда вы уедете… Что вообще у нас с машиной?

Супруги переглянулись: отец задумчиво, мать — с беспокойством.

— Серега, а у тебя что — права есть? — спросил Васильев-старший.

— А как же! — усмехнулся сын и, выскочив из-за стола, метнулся мухой в комнату, — Вот, сам посмотри: третий класс, категории А, В, С. У нас в техникуме автодело было.

— Неплохо… — пробормотал отец, разглядывая красную книжицу и вкладной талон.

Талон был чист, ни одного прокола, не успел еще Васильев «накосячить».

— Тут такое дело, Серега… — почесал подбородок батя, — Я ведь «Москвича»-то — продал.

— М-да… То есть машины у нас сейчас нет… — сдулся сын.

— Это почему — нет? Есть машина, я тебе просто не успел сказать… Я «Жигули» купил. «Тройку», цвет — коррида, салон — искусственная кожа песочного цвета.

Слова отца прозвучали с плохо скрываемой гордостью.

— Отлично! «Тройка»-то — куда лучше машина, чем «Москвич», ну — красивее, по крайней мере. На мой взгляд… — обрадовался Сергей.

— Вот! — Васильев-старший наставил палец на жену, — А ты все — «Москвич», «Москвич».

— А тебе зачем машина? Девок катать? — с подозрением уставилась на сына женщина.

— Мама… — рассмеялся парень, — У меня пока девок — даже на горизонте не виднеются!

— Это только пока! — фыркнула мать, — Стоит только проехаться пару раз по улице, они — тут как тут!

— Ага-ага… Прямо вот на ходу в машину сами запрыгивают, и уже в прыжке раздеваются! — продолжал посмеиваться Серега.

— Хватит говорить при мне всякие пошлости! — отчеканила женщина, пристукивая при этом по столу ладошкой.

Но вот долгий взгляд на мужа, от которого тот поежился, говорил, что тема эта у Васильевых поднималась не впервые.

— Мать, ты чего? Я-то тут при чем? — забубнил Васильев-старший, — Я вообще пожилой и больной человек, какие ко мне могут быть вопросы? Да и жена у меня — красавица, зачем мне какие-то девки.

— Коля, Коля… — женщина не сводила взгляда на мужа.

— Бать! — постарался перевести разговор сын, — А я вот спросить хотел… А почему — «Москвич» или сейчас «Жигули». Почему не «Волга», двадцать четвертая?

Отец воспрянул от перевода бдительного ока жены на сына, явно расслабился и, усмехнувшись, начал объяснять:

— Тут, Серега, дело такое… Почти политическое! Ведь, по сути, «Волга» у нас — что? «Двадцать четверка» у нас сейчас — показатель статуса владельца. Их, если личные брать, на всю Тюмень, может, штук десять всего, ну, может быть, пятнадцать. То есть, купил, к примеру, я «Волгу» и этим самым заявил: вот я каков, смотрите на меня! А кто такой Николай Васильев? Главный инженер мехколонны СМУ-1. Должность, согласен, немалая, но и повыше моей должности люди имеются. И всем этим людям я, вроде как, нос утру. Потому — зависть, пересуды, сплетни разные. А оно мне надо? Так ведь — нет. Потому — «Жигули». Машина новая, ты сам сказал — красивая, встречается пока не так уж часто. То есть, статус соблюден, никто не обижен.

— А деньги-то у тебя на «двадцать четвертую» нашлись бы? — стало любопытно Сергею.

— Деньги-то? Ну-у-у… Если поджаться, если «Жигули» продать…

— Если по госцене… — продолжил перечисление сын.

— Не, если по госцене — точно были бы деньги, — кивнул отец, — Но, как я тебе сказал — ни к чему это.

— А если не «двадцать четвертую», а, к примеру, «двадцать первую»?

Отец засмеялся:

— На кой хрен мне этот рыдван?

— Так уж и рыдван? — усомнился Сергей.

— Ну, посуди сам… — отец отхлебнул из кружки остывшего чая, — У «двадцать четверки» на десяток лошадок больше, а это существенно. Порезвее она, прямо скажем. Расход бензина… Хотя это и не существенно для меня, но все же… Расход бензина у «двадцать первой» побольше. Да и габариты у нее — ну сарай же вылитый.

— Остальное — почти все одинаковое! — нашел, казалось бы, аргумент сын.

И здесь вмешалась мать:

— Сережка, ну как ты не поймешь? Только что про статус говорили. Так вот «двадцать первая» — это уже не статус, их уже и в частных руках не одна сотня. Отца просто не поймут, вот и все!

— Сложно все, как мне представляется, — покрутил головой Серега.

— Да уж, непросто! — кивнул отец, — В обществе, сын, жить — это значит от общества и зависеть. Вот мы с матерью живем неплохо, а если сравнивать со многими другими — так и вовсе хорошо. Но зачем трясти своим достатком перед людьми? Глупо это, весьма глупо.

— Ладно, многоуважаемые родители… Мам! Ты посуду приберешь-помоешь? А то я побежал.

— Куда ты побежал? — удивилась мать.

— Ну как куда? Спортом заниматься. «Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка!», — пропел Васильев-младший.

— Так ты же утром занимался? — не могла понять женщина.

— Правильно! Утром занимался, и сейчас, вечером — тоже позанимаюсь. Спать с устатку крепче буду!

«Ну не объяснять же ей, что мне сейчас это нужно. Сублимация называется. А то мысли всякие, нехорошие. В том числе, кстати, и в отношении нее — тоже!».

Времени было не так уж и много — не более половины девятого. Смеркаться, правда, начало, но до полной темноты еще далеко. Сергей пробежался по аллеям и стадиону школы, намотав, по его же оценкам, около «пятерки», покрутил на турнике, отжимался на брусья.

«Фу-х-х! Достаточно или нет? Эй, мышцы, вы как? Ноете? Ну правильно, вы и должны ныть. Значит, еще пару подходов „турник-брусья“!».

Васильев шел прогулочным шагом к дому, когда из беседки, обсаженной по кругу густым «забором» «ранеток», покрытых сейчас молодой листвой, послышались голоса.

«Молодежь сидит. Эх, мне бы сейчас… Хотя — нет. Мне эти малолетки — никуда не уперлись!».

Тем не менее, когда из беседки его окликнули, он остановился:

— Серега! Ты, что ли? Нет, ну точно — Вася! — из беседки показались несколько пацанов, заметно младше Васильева.

«А кто это? Че-т не помню. Ну, что не ровесники мои — точно!».

— Даров, Серый! А мы думаем — Вася это или не Вася! А ты, балбес, спорил еще! — вокруг загомонили, затолклись юные — лет по шестнадцать-семнадцать, пацаны.

Васильеву пришлось покрутиться, пожимая протянутые руки.

— Серега! Ты же на дембель пришел, да? — спросил смутно знакомый паренек.

«Это получается, что, когда Васильев учился в восьмом классе, им было лет по десять-одиннадцать. Откуда же они меня помнят? Выходит — какой-никакой пацанский авторитет у Сергея в том возрасте здесь, по месту проживания, уже был. Неплохо!».

Внутри беседки было сумрачно: заросли деревьев и кустов вокруг, затеняли эту деревянную конструкцию. Потому сидевших толком было и не разглядеть, лишь силуэты были видны, белели лица, да голые коленки девчонок.

«А вот Серега эту беседку совсем не помнит!».

Здесь располагалась довольно большая компания: пацанов человек семь, и девчонок — около того.

«Сумерки мерцали огоньками сигарет…».

— Ну че ты… Расскажи: где служил, как служил, а то вон Ушастому осенью призываться, Боне еще. Да и остальным интересно. Ты куришь? Во, бери, хорошие сигареты: «Стюардесса».

Отказываться, обижая пацанов, не хотелось, и Сергей закурил.

— Служил… Нормально служил. В милицейском батальоне.

— Где? А чё — такие бывают? Интересно! — посыпались вопросы.

Но и это протяжное «Где?» показывало, что не всем пришлось по нраву место службы Васильева.

«А чего ты хотел? Здесь фактически рабочая окраина, значит, и пацанов около- и полукриминальных — в достатке!».

Сергей вкратце рассказал, да и что рассказывать было? Физо, служба, занятия. Так это везде так. Но слушали внимательно, только в конце все тот же паренек негромко пробубнил:

— Западло в ментовке служить…

Все затихли, ожидая ответа Васильева, а Серега усмехнулся:

— Западло в ментовке служить, говоришь? Ну, для тебя, может, и так. Только тогда тебе не в армию нужно, а сразу на зону — вот где школа жизни для таких, как ты. Среди вас нет тех, кто на «малолетке» чалился? Ага… Значит, нет таких. А если среди знакомых таковые найдутся, вы поменьше слушайте их завиральные бредни: про воровской ход, про арестантский уклад и прочее. Чтобы вы знали: даже среди матерых сидельцев «малолетка» сейчас котируется как полный беспредел. Там такие волчата подрастают — просто — ой! Ума-то еще нет, на взрослой зоне никто из них не был, «законов» правильных не знают, потому и понятия они устанавливают свои, такие, что даже «зэка» с пятью «ходками» за плечами, за головы хватаются. Вот так-то! А если про ментов… Кто помнит, как лет семь назад у мужика с сотого дома «крышу» сорвало? Помните, как он с топором по двору бегал?

Подала голос одна из девчонок:

— Точно! Я помню, он еще жену свою зарубил, жуть какая!

— Вот-вот, правильно говоришь — жуть! И кто его «стреножил»? Кто на тот топор бросился? Не помните? А участковый наш. Сам я не видел — родители говорили. Вот сами и прикиньте: кто более смел — тот, кто ларек ночью идет «подломить», или тот, кто не боится на топор идти?

Помолчали. Звякнула в тишине гитара.

— Ой! Сережа, я же помню, как ты играл здорово. Сыграй, а? — снова голос той девчонки.

«А на лицо-то и не разглядишь уже. Да и коленки в темноте еле проглядывают. Что за красотуля, как зовут — ничего не знаю!».

Васильев взял протянутую гитару, провел пальцем по струнам, подтянул немного, а где-то наоборот — ослабил «чутка». Взял несколько аккордов, изобразил некий испанский этюд, отчего народ сразу зашушукался:

— Клево! Четко лабает! Да ваще зыко!

Сергей хмыкнул, повел головой влево-вправо, пытаясь рассмотреть хоть что-то в потемках:

— Я надеюсь, тут люди все взрослые, да? А то песенка такая… Игривая! Мамки-папки мне претензии не предъявят?

Вокруг засмеялись.

— Тогда слушайте…

Плехов слышал эту песенку несколько раз в реальности. Казах, который ее исполнял, был настолько на кураже, что немудренная песня заводила людей «неподецки»:

— Я сказал тебе там чё-та там чё-та,

Ты ответила мне чё-та там чё-та,

Свою голову кладешь на плечо ты,

На плечо ты мне.

А потом с тобой мы делали чё-та

Это делали довольно-таки чётка

А на утро ты уехала чё-та, чё

Ты где скажи теперь?

А ты голая танцуй для меня, танцуй

А ты просто подари мне свой поцелуй,

Чё-та там чё-та, чё-та там чё-та

Чё-та там чё-та… На повороте дней!

Песенка и здесь зашла, смеялись все. И вновь Васильева окликнули, теперь уже — с дорожки возле беседки.

«Меня? Приятный женский голос?».

Все же на этой асфальтовой пешеходной дорожке, ведущей к школе, было существенно светлее, чем в беседке — фонари со школьного двора освещали неплохо.

— Ольга? Оль… Ты, что ли? — обрадовался парень.

— Я, что ли! — со смехом ответила ему девушка.

«Впрочем, какая, к черту, девушка⁈ Молодая, симпатичная женщина — так будет вернее!».

Она была в коротком, существенно выше коленей, светлом платье, на плечи накинута кофточка. Короткие светлые волосы… Прическа? Ни хрена Васильев не знал про женские прически! Что-то короткое, чуть выше плеч, слегка завитое по краям.

«Ольга была всегда кудрявая. Когда учились в школе, она даже завидовала девчонкам, у которых были длинные прямые волосы, говорила, что так интереснее!».

Были в параллельном классе две зажигалочки: Ольга Жилкина и Танька Живцова. Их так и называли ради смеха: «жэжэ». Подружки не разлей вода, хохотушки, но и язвы — если ты им чем-то досадил — не приведи, господь! Веселые, в общем, девчонки. С парнями водились, но в границах приличий, могли и по морде надавать, если поклонник вдруг переходил известную им самим черту. Танька как-то рано начала наливаться соком в интересных местах: уже в седьмом классе в ее сторону изрядно косились и шипели и девятиклассницы, и даже выпускницы. Формы у Танюши были…

«М-да… Если память Сереги не изменяет, то упомянутая Татьяна уже в восьмом классе обладала бюстом не менее третьего размера. Попа соответствовала бюсту. Узкая талия, шикарная грудь и замечательная попа не оставляли никаких надежд соперницам школьной красотки!».

Ольга до поры до времени была в тени подруги, но в том же восьмом классе вдруг оказалось, что нижние «девяноста» у Оли — тоже очень даже… Грудь подкачала, до подруги было куда как далеко, но все-таки грудь была.

Васильев почему хороводился с этими девчонками? В памяти учителей сохранялось знание, что Серега пять лет отучился в «танцевалке», вот и привлекали его не мытьем, так катаньем к различным культурно-массовым мероприятиям. Подружки же танцевали на школьных концертах всегда, сколько Васильев себя помнил. Так, он и оказался в паре — то с Жилкиной, то с Живцовой. И вот уже в восьмом-то классе пацаны люто завидовали Сереге: ну как же, он ведь имеет возможность без последствий лапать этих двух красоток.

«А чего? Сами бы шли и просились в эти танцевальные номера. Но — нет, завидовать мы можем, а вот пошевелить ногами и задницей во время многочисленных репетиций — зась!».

Если разобраться, то ничего серьезного у Васильева не получилось ни с той, ни с другой. Танька была востребована у старшеклассников, на кой ей Серега-одногодок? Посмеяться, даже в шутку полапать друг друга — всегда пожалуйста, а вот что серьезнее — хрен вам, да по всей морде! Васильев даже пробовал обижаться на эту «секс-бомбу», но… Слаб оказался парнишка против рано повзрослевшей девицы.

— Сережка! Я тебя поцелую, если ты согласишься станцевать на школьном вечере. Правда-правда, ничуть не обманываю! — хлопала длинными ресницами Танюша.

«И ведь, как помнится, поцеловала, не обманула. Так поцеловала взасос, что Васильев чуть в обморок не упал: от дрожи в коленях, забытого дыхания и головокружения!».

Ольга… Ольга во всех этих полудетских играх оставалась как будто на заднем плане. Смеялась, подкалывала, давала потискать себя. Однако Таня была всегда на вершине пьедестала! Но именно с Ольгой Серега Васильев чуть не дошел до самого края: целовались они за кулисами школьной сцены чуть не до умопомрачения — обоюдного. Как водится: помешали посторонние, спугнули парочку.

И вот сейчас Ольга Жилкина, улыбаясь, стояла перед ним.

— Ты даже не представляешь, Оль, как я рад тебя видеть! — пробормотал парень.

— Да ты что? — улыбалась девушка, — Прямо вот: рад-рад?

— Нет, еще сильнее! — мотнул головой Васильев.

Было видно невооруженным глазом, что ей очень приятна такая реакция Сергея. Девушка взяла его под руку:

— То есть, проводить меня ты не откажешься?

— Скажешь тоже… Не то, что не откажусь, а напрашиваться буду. Сильно-сильно буду напрашиваться. А если откажешь, буду идти следом, прятаться по кустам, выглядывать из-за углов…

— Ой, не надо! Я уже согласная! — расхохоталась Ольга, — Слушай, Васильев… А ведь ты ничуть не изменился: как был обаятельным шалопаем, так и остался. Только вот вымахал, как каланча пожарная.

Девушка встала вплотную к парню, примеряясь:

— Это сколько же в тебе росту?

— Сто восемьдесят четыре сантиметра.

— Охренеть… Ой, пардон! Извиняюсь, вырвалось. Это ты меня выше чуть не на голову. Да уж… Вот чего нельзя было предположить.

— Ну, это ты брось! Я в восьмом классе уже был сто семьдесят шесть.

— Да? Не помню. Но все равно — где сто семьдесят шесть, и где — сто восемьдесят четыре.

— Ну как ты? Где ты? — спросили одновременно друг у друга, отчего изрядно развеселились.

— Ты не торопишься? — вдруг забеспокоился парень, — Хотелось бы просто погулять, поболтать. Как у тебя с этим… Семья, дети?

Ольга смешно сморщила носик:

— Никак у меня с этим. Свободна, как Анджела Дэвис.

— Это хорошо! — кивнул Сергей, но спохватился, — Или плохо? Ты сама как к этому…

— Нормально, Васильев, нормально. Давай, рассказывай о себе!

— А чего о себе рассказывать-то? — почесал затылок Серега, — Свердловский физкультурный техникум, потом армия. Вот, только второй день дома. Не судим, холост, комсомолец, «в связях, порочащих его, не замечен».

— Так-таки и не замечен, в связах-то? — засмеялась девушка.

Васильев сделал предельно серьезную морду:

— Тут же как… Хотелось бы, чтобы был замечен, но пока что-то — никак!

— Да брось ты, не верю! Вон ты какой… к-х-м-м… А я иду по дорожке, вдруг слышу — на гитаре кто-то классно играет, а потом — голос твой. Еще подумала: да ну, не может быть! Постояла, послушала. Смешная песенка!

Они болтали, болтали, болтали, бродя уже непонятно какой круг вокруг их двора. Отходили чуть в сторону, забирались в чужие дворы. И не обращали ни на кого внимания.

— Слушай! А тебя дома-то не потеряют? — забеспокоился Сергей.

— Н-н-е-т… В смысле — не должны. Я же девочка уже взрослая, могу гулять хоть до утра. Да и вообще… Я могла у Таньки и ночевать остаться — сколько раз так делала.

— Погоди… Так ты от Живцовой идешь, что ли? — поразился Васильев.

— Ну да! — пожала она плечами, — Именно от нее и иду. Только она сейчас Комарова.

— Так… Ну и как она?

— Во-о-о-т… Вот так всегда: стоит только Васильеву увидеть Таню… Ну, или услышать о ней, так ум у Сережи сразу отказывает! — ткнула его в грудь пальцем девушка.

— Вот еще… С чего бы это? — возмутился Сергей.

— Да с того, с того… — буквально пропела насмешница.

— Неправда ваша! И вообще… Ты мне всегда больше нравилась! — честно признался парень.

— Ха! Ну не знаю… Может, я тебе и больше нравилась, но стоило тебе только увидеть Танькину грудь или задницу — все, пропал мой ухажер!

Васильев поразмышлял над аргументами. Они почему-то не находились.

— Оль… Ну ты сама пойми… Танькина грудь и, тем более, задница — это же оружие массового поражения. У нас же все пацаны от их вида в обморок падали. Нет от такого противоядия!

Ольга откровенно веселилась:

— И ты тоже падал в обморок.

— Я не падал!

— Нет, падал!

— Нет, не падал! — начал сердиться Васильев, впрочем — не всерьёз: как можно было всерьез сердиться на такую славную девушку, как Оля, — Не падал я в обморок!

— А когда она тебя в губы засосала? — прищурилась Ольга.

— Когда в губы? М-да… Там я и правда — чуть не упал.

— Вот!

— Что — вот? Не упал же! А «чуть» — не считается, — помотал головой Сергей.

Вдруг Ольга затихла, посмотрела на него искоса и призналась:

— Слушай, Сережка… А я ведь давно так не смеялась.

— Я — тоже, Оль… Я — тоже!

У ее подъезда Васильев почему-то вдруг оробел. Он оробел, а она, чуть улыбаясь, стояла и ждала. Разозлившись на себя, Сергей прижал в себе девушку и…

«М-да… Прямо как тогда, за кулисами. До умопомрачения!».

Целовались они по-взрослому, долго. У Васильева давно уже все вздыбилось, как… Даже волосы на затылке и те — стояли торчком! А Ольга, как будто издеваясь, только теснее прижималась к нему. Но время, время…

— Так, Васильев! Ты не обнаглел ли? — пряча улыбку, отстранилась она от Сергея, — Где твои руки, охальник?

«А где мои руки? У нее под платьем, которое задрано сверх всякой меры. Так это уже давно… К-х-м-м… В смысле, руки уже давно там!».

«А попа у нее — шикарная! Не знаю, какая попа сейчас у Таньки, но у Ольги с этим все в самую… плепорцию! Так бы и мял эти ягодицы… Сколько? Да долго, долго! Даже укусить их захотелось, от избытка чувств. Но… Видно — не судьба! Или девушке нужно поиграться, поводить меня на поводке?».

— Ладно, Сережка… Пора мне. Мне же завтра на сутки заступать!

Как уже знал Васильев, Ольга, закончив медучилище, третий год работала медсестрой в хирургическом отделении районной больницы.

— Уже сегодня… — грустно вздохнув, поправил он девушку.

— Ах да! Уже сегодня, — согласилась та.

— Как же ты будешь дежурить сутки? Тяжко же будет.

— Ой, да ладно! Что — в первый раз, что ли? — отмахнулась Ольга, но, смутившись, тут же поправилась, — В смысле… Бывает, с Танькой проболтаем чуть не до утра…

«Да ладно. Что я — не понимаю, что ли, что девочка уже взрослая и мужчины у нее наверняка были. Может быть, и немало было тех мужчин. Вон она какая… Зажигалка по-прежнему!».

— Мы еще увидимся? — спросил Васильев.

— Х-м-м-м… А ты правда этого хочешь? — она, как кошка, наклонила голову.

— Очень…

— Ну-у-у… Тогда увидимся! — и подмигнула на прощание.

Идти поначалу Васильеву было трудно. Трудно и больно, но — превозмог. Тихонько зашел в квартиру, не зажигая света, прошел в свою комнату. Разделся, улыбаясь в темноте непонятно чему, подумал… И прокрался в ванную. Вволю поплескавшись в холодной воде, почувствовал, наконец, что расслабился и облегчением выдохнул.

«Ольга… Ольга… Оля… Олечка. Что-то говорит мне, что она пойдет мне навстречу. Чувствовалось, что она и сама хочет. Но фасон держит. Ну а как же — извечная женская игра: я не такая, я жду трамвая. Их же нужно завоевать, даже если они сами этого хотят!».

К большому удивлению Сереги, в холле горел свет.

«Это что же, я, телепень, зачем-то его включил? Блин! Не хотел же родителей беспокоить. О чем только башка думает?».

О чем думает башка — было ясно без долгих размышлений. Именно о том она и думает.

«Или о том думает не башка, а что-то другое?».

— Ну и где ты шлялся чуть не до самого утра? — негромкий голос матери чуть не заставил Серегу подпрыгнуть на месте — от неожиданности, конечно же.

— Ма? А чего ты не спишь?

— Я тебя спросила — где ты шлялся? — кутаясь в длинный шелковый халат, как в тогу, Клавдия Сергеевна была сейчас по выражению лица похожа на статую — неотвратимость наказания.

— Х-м-м… Гулял. Одноклассницу встретил, болтали, гуляли, смеялись.

— Твои одноклассницы, если по-хорошему, должны уже детей нянчить. Это если они приличные женщины!

«Да-да… То-то ты в прошлый раз сыну такую блядь подсунула-сосватала. „Если они приличные женщины!“. Это Сонька-то — приличная женщина? Блядь она приличная — вот так будет точнее!».

Сергей разозлился и, уставив на мать палец, тихо предупредил:

— Клавдия Сергеевна! Вот даже не начинай, ага!

Женщина вздохнула, развернулась и, уже уходя:

— Завтра поговорим!

«Как же им хочется, чтобы последнее слово всегда было за ними⁈ Вот бесит же иногда, бесит!».