Оставшись в квартире один, Васильев ощутимо расслабился. Все же, как ни крути, это были не его родители, и он ощущал себя не в своей тарелке. Как по тонкому льду крался. Лицемерить не приходилось, нет, но постоянно внутри себя был готов к провалу: а ну как что-то такое брякнешь-ляпнешь, и тут же: «Хальт! Партизанен? Ганс, фойе!».

«Тьфу, ты, черт! Как-то в прежних снах проще начинать получалось. А здесь еще и мама Серегина: ну, красотка-красоткой! Как ни старайся, а не получается мне смотреть на нее, как на мать. Наверное, правильно говорят, что мать у человека всегда одна. Вот и сейчас — мать у меня моя, Евгения Плехова, а не эта, буквально еще три месяца назад совершенно незнакомая мне женщина. Как там говорил Горбатый? „Баба — она сердцем чует!“. Спалюсь же, спалюсь! Это хорошо, что они уезжают. Постараться за время их отсутствия все оформить к поступлению на службу и — ноги, ноги! Эту неделю бы еще как-то продержаться!».

Мысли, что в будущем все равно придется общаться с этой женщиной, Плехов старательно гнал от себя.

«Сведу к минимуму это общение. Изредка приехал, а то если совсем не приезжать — тоже подозрительно. Приехал весь в делах и заботах: здрасти, здрасти и — до свидания! Вариант разругаться вдрызг, тоже не вариант: причина этой ругани — где? Вести себя по-скотски совесть не позволяет, вон как отец на меня смотрит, с любовью. Отеческой. Получается, если я правильно понял, старший сын — мамина гордость, младший сын, вопреки канону, батин. И заглядываться на его жену — не по-скотски? Ага, на свою мать, получается. Вообще, за гранью!».

Плюнув в сердцах, Сергей разделся, побросав вещи, где попало и с расстройства пошел в душ: помыться после интенсивной зарядки все же надо, и сейчас ни он никому не помешает, ни ему никто. Отмывался яростно, до скрипа кожи, как будто старался смыть с себя все срамные мысли.

«А она стильно одевается. Костюм: короткая — до колен — облегающая юбка, короткий приталенный жакет. Костюм светло-серого цвета, с вертикальной тонкой темной полоской. Очень ей идет: подчеркивает все изгибы тела. Красивые, правильной формы, по-женски полные ягодицы, талия, ну — и выше… Ноги длинные, стройные, в чуть поблескивающих чулках или колготках. Изящные туфли в тон костюму, на небольшом каблучке. Каблук-то небольшой, но как выгодно подчеркивает красивую, полную голень. М-да… Вкус в одежде у нее есть, этого не отнять. Плащ только… Модный-то он — модный, болоньевый, черный, чуть ниже юбки. Но прямого фасона, мешковатый такой. Хотя там же поясок имеется. Да, поясок! Лицо… Лицо правильного овала, тонкий нос, полные губы, как будто всегда готовые к улыбке. Только улыбка эта, как представляется, либо с издевкой, насмешливая, либо… Да что же такое-то⁈ Чего мне все это в голову лезет? Зачем это все? А кожа у нее смугловатая, красивая такая. Ну да, есть же в памяти Васильева, что там кто-то из казашек в ее породе отметился. Оттого и разрез глаз немного удлиненный. Шамаханская царица какая-то! Шея высокая, гордая. Волосы — чуть не смоль, длинные и густые. Она их все время шпильками подкалывает, но тяжелые они, все норовят рассыпаться по плечам. Блядь, блядь, блядь… Это морок какой-то! Влюбился, что ли, сновидец хуев? М-да… Может и так, в такую женщину сложно не влюбиться. Прямо вот как увидел, так и — тюк по башке кияночкой, и нет разума у бедного Женечки!».

Серега обнаружил себя, сидящим в ванной, под струями воды, бьющей в темечко. И таки — да…

«Как там было? „Это самое“ — не западло, западло — попасться. Охренеть, не встать: в фантазиях нескромных — родная мать этого тела!».

Поднявшись на подрагивающих ногах, Васильев полностью отключил подачу горячей воды и, повизгивая и трясясь осенним листом на ветру от воды очень бодрящей температуры, принялся натирать себя мочалкой — по второму кругу. Продрогнув до костей, вылез наконец из-под душа и также яростно утерся полотенцем — до боли в как будто ошпаренной коже.

«Проголодался, извращенец? А то угощая завтраком родителей, сам ни крошки не съел, как-то забылось!».

Жадно доел все остывшие бутерброды — даже тот, что недоела женщина, запил все парой кружек горячего и до оскомины на зубах крепкого чая, а сладкого — как бы чего не слиплось!

«Ладно. Живем дальше, Серега. В военкомат ехать пока рановато: там тоже люди работают, а кому понравится — не успел ты в кабинет войти, а к тебе уже посетитель ломится?».

Парень решил заново ознакомиться со своей квартирой. Серега здесь прожил лишь год: родители получили ее, когда младший сын учился в седьмом классе, а старший заканчивал десятый. Потом, после восьмого, парень уехал в Свердловск. Ну — и так далее!

Спальня, если можно так сказать — детская…

«Какая детская, если оба уже — те еще детинушки?».

Спальня была немаленькой, квадратов шестнадцати, примерно. Как уже было сказано: у одной стены диван-книжка, под полосатым пледом; у другой — тахта.

«Кстати — пока еще не заправленная. Свин ты, товарищ Васильев!».

Исправив недостаток, Сергей пошел по кругу, стараясь не пропустить ни одной мелочи. Гитара на стене, да — та самая «Кремона». Снял, присел на диван, тронул струны, чуть поправил строй: так будет правильнее. Но отложил в сторону, пообещав красивому инструменту обязательно вернуться.

Стол у окна, двухтумбовый.

«Правая тумба — Иванова, левая — моя. Почти пустые обе. Ан — нет, не пустые! Фотоаппарат „Зенит-М“, несбывшаяся мечта папаши, чтобы Серега освоил это дело. А почему — несбывшаяся? Жизнь что — кончилась? Нет, только начинается. Так почему бы и не исправить упущение подростка? Займусь обязательно, вот только смогу ли хоть сколько-то времени на это выделить, там ведь тоже все непросто. Ну, постараюсь!».

Книжные полки по стенам: у брата немногие оставшиеся здесь книги, все больше справочники — по химии, биологии, анатомии.

«Ха! А вот этот учебник я штудировал, учась заочно в медучилище. Смотри-ка, я и не знал, что его так давно издали. Это все Ванькины книги, когда он еще только готовился к поступлению в свою Академию!».

На полке над диваном — художественная литература. Сборники советской фантастики, русская классика…

«Шолохов. „Тихий дон“, обе книги и „Поднятая целина“. Обязательно заберу их с собой. Мощные вещи! И Васильев в течение жизни перечитывал их не раз, и я люблю!».

Платяной шкаф с почти пустыми полками; в большом отделении на плечиках сиротливо висела Серегина форма.

«А так-то и все! Впечатления жилой комната не производит. Ну, правильно: жильцы выехали давно. Порядок наводится, но и не более того!».

Васильев перешел в зал, снова пошел по кругу: диван, два кресла, журнальный столик. Все как у всех сейчас, может быть мебель получше, более качественная и нарядная, но… Плехов совсем не разбирался в советском быте. Совсем от слова — вообще! Было интересно. Интересно и полезно, мало ли где какие разговоры придется вести?

«Зачем этот ковер на стене? Нет, я слышал, что так было модно, но — все-таки? Какое у него практическое назначение? На полу-то — понятно, но на стене?».

Сам Васильев предпочел бы, чтобы стены были заняты… Картинами, например. Или фотографиями.

«А вот еще одна достопримечательность этих времен: стенка называется. Раз, два, три… Четырехсекционная. Интересно — это дерево или все тоже ДСП, покрытое шпоном? Светлое какое-то, вычурные ручки и металлические детали дверей. А хрусталя-то, хрусталя! Как мне кажется, именно это сейчас и называется — дорого-богато. А вот это интересно!».

Сергея заинтриговала коллекция «винила». Упакованные в картонные — яркие и не очень, квадратные конверты «диски» были аккуратно и продуманно расставлены.

«Точно! Это батя специально заказывал такие вот вставки в стенку. Ругани с матерью было — не пересказать!».

Все диски были вставлены в свои отсеки. Аккуратно так, по линеечке — самый вредный старшина не прицепится. И было этих дисков…

«До хрена! Просто — до хрена. Как бы не три сотни штук. Батя — тот еще меломан, гребет под себя все, что выпускается сейчас в Союзе. А пользуясь связями и возможностями маман — и импорта тут много! Что-то послушает раз или два, оценит, если не нравится — дарит знакомым. А что-то, что почитается им самим и ему подобными за классику или мировые шедевры, размещается на полках. У отца где-то и каталог личной фонотеки имеется, в этом деле он очень скрупулезен!».

Семейное предание, которое Сергей слышал не раз с самого детства: маму батя завоевал в том числе и владением то ли патефоном, то ли граммофоном. Для конца сороковых, когда полстраны лежало в руинах, а вторая половина вытягивала и себя, и ту, что восстанавливали, это было немалое богатство.

— Представляете: чуть не с первой получки купил. Там, скорее всего, получки и не хватило бы. Занимал, признайся? — смеялась мать.

Отец хитро жмурился, но тайну своей первой дорогой покупки хранил.

Залежи различных вещей, вещиц и прочего, чем были наполнены полки и ящики «стенки», можно было разбирать и разглядывать долго. Васильев решил заняться этим позднее, полагая, что знание деталей жизни семьи Васильевых для него, несомненно, важны.

Сергей вышел из зала и остановился в коридоре. Покачался на носках, раздумывая. Посмотреть на спальню родителей хотелось, но останавливало некая мысль, что есть в том что-то неправильное, стыдное. Впрочем… Помотав головой, чтобы вытрясти всю хрень из готовы…

«Это не извращение. Это необходимое знание деталей, черточек, нюансов жизни как самих Васильевых, так и других людей в этом времени. Без этого мне никак, а то вляпаюсь, как тот разведчик, что, намереваясь испить чая, размешал сахар в чашке и оставил в ней ложечку. Так что — вперед, без страха и сомнений! Методику осмотра и обыска ты знаешь как теоретически, так и практически. Только повнимательнее и аккуратнее, чтобы ничего не заметили!».

Спальня родителей была существенно больше детской, по размерам почти как зал. Большая двуспальная кровать…

«М-да… Халаднакровнее, Сирожа! Не нужно представлять на ней Клавдию Сергеевну в неглиже!».

Покрывало на кровати, подушки на ней, а также постельное белье — Сергей аккуратно приподнял все это — казались далеко не из дешевых тканей.

«Ну точно, что не как армейское!».

Дальше… Трехстворчатый платяной шкаф, называемый сейчас шифоньером. Да с антресолями! Одежды здесь много, не сравнить с тем, что было в детской. В основном и это было естественно, так было всегда: женская одежда занимала большую часть немалого пространства шкафа.

«Тут хрен все пересмотришь! А хотелось бы, дабы понимать, что сейчас носят женщины. Ладно, тоже оставляем на потом!».

Открыв отделение с полками, Серега сразу чертыхнулся: пара полок была занята именно женским бельем. Почувствовав нарастающую волну, подобную той, что накрыла его в ванной, Васильев резко закрыл дверцу, но, постояв секунду — снова открыл ее. Не трусики и бюстгальтеры заинтересовали его…

«Да и они тоже, чего себе врать-то⁈».

В просвете выдвижного ящичка, до конца не задвинутого на место, он заметил некие коробочки…

«Ага. „Кохинур“, но не карандаши. Это то, что мне точно понадобится в ближайшее время. Я говорю: точно понадобится, иначе я просто лопну или „крышу“ сорвет! А здесь их немало, немало. Если я умыкну пачку-другую, заметят ли родители? Или в открытую у отца попросить? Неловко. Да, неловко. А чего — неловко-то? Дело-то житейское. Вот и эти люди, совсем нестарые еще… Пользуются, ага. Но… Ладно, потом, когда они уедут!».

В ящике ниже Васильев обнаружил несколько упаковок колготок. Новые, нераскрытые.

«Здесь же, насколько я понимаю, эти ГДР-овские колготки дамами очень ценятся? За ними гоняются, за них платят двойную, а то и тройную цену. М-да… Еще бы найти кому их предложить — за определенные услуги. Что же меня колбасит так? Да уж, спермотоксикоз разбушевался не на шутку!».

Форма, висевшая в шкафу, была во вполне приемлемом виде. Оно и верно: сколько он ее носил? В располаге, в день увольнения утром — надел отутюженную, отстоял на построении, да доехал до «жэдэ». Здесь, в Тюмени тоже — от вокзала до дома.

«Только брюки отгладить — складку от плечиков расправить!».

Тактика, продуманная сержантом Васильевым, принесла плоды: в военкомате служащие уже втянулись в работу, но и поглядывали на часы, ибо до обеденного перерыва часа полтора, потому надо этого вдруг возникшего сержанта в милицейской форме спровадить поскорее, чтобы не опоздать на обед. Пожилой подполковник не очень-то строевого вида, приняв документы, оформляя бланки, спросил:

— В милицию пойти надумал, так ведь?

— Вы очень проницательны, тащ полковник, — вытянулся во фрунт сержант.

— Да какая там проницательность, — хмыкнул «подпол», — Ваши почти все туда и намыливаются. Имей в виду, как устроишься: у нас тебя с учета снимут, стоять уже будешь в УВД.

Все это Васильев и так знал, но все равно поблагодарил офицера за информацию.

— А, вообще-то, интересно: чего ты домой вернулся. Обычно вас еще в части «покупатели» разбирают. Да и рановато ты как-то… — почесал затылок подполковник, — Х-м-м… А это что?

Мужчина ткнул пальцем в запись в военном билете:

— У тебя и впрямь имеется легкое ранение? И где же ты его сподобился получить, сержант? Ты посмотри-ка… У него еще и правительственная награда! Расскажешь?

Васильев пожал плечами:

— Не могу, тащ полковник: я под подпиской о неразглашении.

«Подпол» с интересом поглядел на Сергея, покачал головой:

— Однако… Ну ладно, сержант, иди, — офицер подал парню уже проштампованный и с нужными записями «военник», — Паспорт по военному билету тебе возвратят в РОВД, знаешь, где это? Ну вот и славно. И это, сержант… Молодец! Правильно службу понимаешь. Успехов тебе, Васильев.

Вернувшись домой, Серега почесал головенку: а не поразить мне родителей поварским искусством? Пошарился в морозилке, потом в овощном ящике под окном — так называемом «хрущевском» холодильнике, еще раз почесал затылок:

«Мясо по-французски? Все для этого вроде имеется. А почему — нет? Вперед!».

К приходу родителей у него было все готово: колбасно-сырная нарезка в наличие, овощной салат на столе, мясо томится в духовке. Вина только не хватало, но в холодильнике стояла лишь недопитая бутылка водки, а своих денег у новоиспеченного «гражданского» не было. Не считать же те копейки, что остались после возвращения. Печаль, однако!

Щелкнул дверной замок, и из прихожей донесся усталый голос матери:

— Сережка! Ты дома? Помоги мне…

Как и подобало нормальной советской женщине, мамаша вернулась домой с оттянутыми кошелками руками. Сергей подскочил, вытирая руки кухонным полотенцем, подхватил авоськи и чуть потянувшись, чмокнул женщину в щеку:

— Привет тебе, добрая и красивая женщина!

Мать, остановившись на полпути со снятой обувью в руках, удивилась:

— Это что-то новое. Очередная попытка подобрать обращение, да? И опять не очень удачная: назвать меня доброй может лишь человек, кто со мной совсем не знаком. Красивая? Ну ладно, принимается наполовину.

Васильев постарался побыстрее вернуться на кухню: смотреть, как женщина, чуть изогнувшись, вешает плащ на вешалку, было выше его сил.

— А чем это так вкусно пахнет? Отвечай, сын. И потрудись предъявить кухню к осмотру, — вроде бы шутливо потребовала женщина, входя на исконно свою территорию.

— Ма… Ты бы переоделась, что ли. Да и руки помыть, умыться… Ну что там ты еще делаешь, возвращаясь с работы?

— Ты меня выгоняешь из кухни и еще смеешь командовать? — приподняла она красивую бровь.

— Ну что ты… Просто предлагаю поскорее выйти из рабочего режима и войти в функционал домашней милой женщины.

— Функционал, функционал… Интересное слово, не слышала раньше. Это я-то домашняя милая женщина? — переспросила мать, — Даже не знаю, что сказать на это. Ладно, я ушла, но в этом случае ты разбираешь сетки. Надеюсь, поймешь, что и куда разложить?

Отец все-таки успел прийти вовремя, картошка еще неокончательно засохла в духовке.

— Так-так-так… Это чем же сегодня нас будут потчевать? — потирая руки, спросил он.

— Мясо по-французски. Хотя его называют и наоборот: картофель по-французски. Как правильно, я не знаю, но полагаю — неважно сие! Только вот вина нет, а вроде бы полагается красное сухое.

Заходя на кухню, мать деловито осмотрелась, бросила сыну:

— В кладовке не смотрел? Или ты забыл про ее существование?

Сергей демонстративно шлепнул себя по лбу:

— Забыл, как есть забыл. Но, опять же, откуда я мог знать, что там есть вино?

«Точно! Ведь в конце коридора, там, где в разные стороны расходятся двери в спальни, есть темный шкаф, или как его еще называют — встроенный. Немаленькое такое помещение, два на три, примерно. А когда осматривался в квартире, я и внимания на эту дверь не обратил. Индеец Зоркий Сокол, мать твою!».

— Там посмотри, там много чего есть… — сказала мать и с укоризной — уже к отцу:

— Коля! Что ты как маленький? А руки помыть, а переодеться?

«Ага, ага… Вот выключатель!».

Встроенный шкаф этот был оборудован с умом: слева, по всей стене имелась горизонтальная штанга, на которой сейчас висели зимние вещи Васильевых.

«Еще одно свидетельство, что отец с матерью живут очень даже не кисло!».

Мужская светлая дубленка, похоже, импортная; мужское же пальто на меху… Но преобладали, конечно же, вещи женские: шуба цигейковая длинная соседствовала с шубой каракулевой, холодной, но красивой, кокетливо-короткой — на выход; пара демисезонных пальто — короткое и длинное; еще какие-то куртки… Понизу этой стены, так же, впрочем, как и поверху, шли полки с обувными коробками.

Справа вдоль стены располагались полки, занятые различными вещами. Здесь были и стопки постельного белья, и какие-то одеяла, и пледы, тоже в стопках.

А вот в торце шкафа располагались полки со съестными припасами, теми, что не требуют для своего хранения низких температур и прочих особых условий. Здесь же Серега нашел целую батарею разнокалиберных бутылок с различным содержимым. Чего здесь только не было: вина и коньяки, ликеры, водки и настойки… Шампанское и даже несколько бутылок с иностранными этикетками — тоже были.

«Однако! Тут всем нашим взводом бухать можно несколько дней! Хомяки Васильевы. Хомяки или же куркули, как еще назвать?».

Сергей выбрал красивую бутылку:

«О! Мукузани от „Самтреста“. Хоть что-то знакомое. Производится, насколько помню, из винограда Саперави. Пойдет!».

Но мама сначала сморщила носик:

— Лучше бы «Медвежью кровь» взял, мне оно больше нравится.

— Ах, маменька! — притворно всплеснул руками, — Ну какая же «Медвежья кровь»? «Медвежья кровь» — оно же полусухое, то есть десертное. А к горячему мясному блюду полагается только красное сухое!

— Вздор! — парировала женщина, — Десертные — это сладкие и полусладкие вина. Полусухое вполне подходит к мясным блюдам.

Отец, с интересом посматривающий на них и слушавший перепалку, с удивлением протянул:

— А чего это — водку, ну или коньяк к этому блюду нельзя?

— Коля! Ну какая водка? Какой коньяк? — развела руками женщина, — Тебе бы только водку… Или — коньяк!

— Не, ну а чего… — начал было отец.

— Батя! — прервал его Сергей, — Водка — это такая зараза, что при желании она ко всему подходит.

— Вот! — обрадованно поднял палец вверх Васильев-старший.

— Ой, помолчи, а… — укоризненно уставилась на него жена, — Вы там со своими строительно-транспортными замашками… Вы же и спирт пьете!

— Нет, а как же? — возмутился муж, — Шило — оно на берегу Ледовитого океана самый востребованный продукт. Не красное же сухое пить, при минус пятидесяти. Серега, скажи ей!

Но хозяйка уже не хотела слушать мнения мужа, отмахнулась, походя:

— Меня вот другое интересует: откуда у нашего сына такие познания — что и с чем пить? Это вас так в физкультурном техникуме готовят? Или — в армии?

— Это, Клавдия Сергеевна, говорит о том, что у вашего сына есть глаза, чтобы видеть и даже иногда — читать всякое-разное. И уши тоже имеются: чтобы прислушиваться, что говорят не самые глупые люди. Вот… Как-то так!

Снова влез отец, усмехнувшись:

— А я вот что не пойму… Сын! А ты чего мать как-то по-разному называешь: то матушка, то мамуля или мамулечка. То маменька — как сейчас, а то и вовсе — Клавдия Сергеевна?

— А это, Коля, твой сын вроде как вырос, и ему уже не пристало называть меня по-прежнему — мама. Претит ему это. Вот он и пытается подобрать более подходящее обращение, только ничего у него пока не выходит, фантазия и словарный запас скудноваты.

— Ничего не скудноваты, — возмутился Сергей, — Просто тебе никак не угодишь: что ни скажешь — все тебе не нравится! Я уж и так, и эдак…

В голове всплыло четверостишье, которое Васильев-младший не преминул исполнить:

— Уж я к ней и так и эдак, со словами и без слов,

Наломал немало веток, наломал немало дров!

Батя кивнул и молча показал большой палец: «нормально!».

— Что за песня, почему не знаю? — встрепенулась мать.

— Ай, потом как-нибудь… — махнул рукой Серега, — Нет, граждане, мы есть сегодня, вообще-то, будем, или у нас нечаянно Великий пост начался?

— И правда, заболтались что-то мы, — согласилась женщина, и Васильевы все же уселись за стол, но не все.

— Так все-таки… Серега! Мы не определились, что: водка или коньяк? — спросил отец, замерев перед холодильником.

— Бать… Я как представитель нашего племени, поддерживаю все начинания старшего в стае, — определился со стороной конфликта сын.

— Предатель! Соглашатель и конформист! — усмехнулась мать.

— А что делать, матушка, что делать? — с лицемерным раскаянием пожал плечами Сергей.