Как известно, любое животное обладает двумя видами рефлексов: безусловные, данный животному при рождении, так сказать, от природы, и условные, вырабатываемые жизнью данной особи в непосредственной среде обитания за какой-то определенный временной период. Человек, конечно, не животное…

«Ха! Еще какое животное! Подчас всем животным — животное!».

Так вот… Условные рефлексы человеку тоже присущи. Одним из таковых является приобретенная способность просыпаться в одно и то же время. В армии этот условный рефлекс приобретается особенно быстро — под воздействием внешних факторов, как то: пронзительный звон электромеханизма, на флоте называемый «сигналом громкого боя», хотя уже давным-давно никакого боя там и близко нет. Ну, то понятно — традиция, ведомая еще от рынд, то есть бронзовых колоколов. Однако этот самый, сцука, звоночек имеется в наличии не только на кораблях и в экипажах — здесь имеется в виду казарма плавсостава, а не общность людей, служащая на одной «коробке», имеется он повсеместно — везде, где наличествует подразделение «непобедимой и легендарной».

«Ага… Итак, первое — звонок, а лучше назвать его сиреной, ибо до того противен этот звук сердцу каждого военнослужащего, что вызывает зубовный скрежет и невнятно произносимые маты!».

Второе… Крик дневального по роте — исполняемый непосредственно с «тумбочки». Крик этот издается с разной степенью музыкальности, но никогда не тихо — функционал у него такой. Третье — маты сержантского состава, пинки этого же состава по койкам, шконкам и прочим нарам. Четвертое — возмущенные словеса офицерского состава, исполняемые куда менее громким тоном, чем минутами ранее — сержантами. Тон-то менее громкий, но куда более действенный, даже можно сказать — проникновенный, ибо проникает он не только в уши молодых людей, одетых в одинаковую одежду, но и несет за собой наряды вне очереди, разъяснительные удары «в душу», и военно-морские и прочих родов войск «калабахи». Последнее — со стороны сержантов и служащих более ранних призывов в свободное от несения службы время. Как правило, после отбоя.

Все вместе взятое, действует поистине волшебным средством появления тех самых условных рефлексов — куда там всей династии Запашных с их хвалеными методами дрессуры. То есть, по всей территории Союза имеется большая масса людей, которая уже обладает этим рефлексом: в шесть пятьдесят…

«В некоторых частях время разнится!».

В шесть часов пятьдесят минут местного времени эта масса людей подскакивает со своих мест очень временного отдыха и матерясь, чертыхаясь, спотыкаясь, бредет: кто в места оправления естественных надобностей, кто — в курилку, кто — в умывальные комнаты. Безусловный рефлекс, слюноотделение, кстати, включается чуть позже, когда наступает время перехода личного состава к месту приема пищи.

Указанный условный рефлекс имеется и упомянутого выше сержантского состава, ибо нет того сержанта, который бы еще в недалеком прошлом не был простым солдатом. И вот сержанты-то во всем вышеперечисленном являются не агрессивной, изначально черной и злобной силой, а как раз-таки самым несчастным воинским сословием, так как просыпаться и вылезать из теплой, родной постельки им приходится существенно раньше остальных военнослужащих. Карма у них такая: они ее понимают, принимают, но добрее от этого не становятся.

В разных частях и подразделениях подъем сержантского состава происходит за полчаса до подъема личного состава: чтобы умыться, привести в порядок форменное обмундирование, начистить до зеркального блеска сапоги или что там у них в смысле штатной форменной обуви. И к сигналу подъема, крику дневального, хороший сержант уже представляет собой образец военнослужащего, пример для подражания остальным солдатам: умыт, тщательно выбрит, отглажен и воротничково-подшит, а про сапоги и упоминать не пристало.

«Оттого-то и злы товарищи сержанты: завидуют этим ушлепкам, этим ложкомоям и телепням, которые спали больше их самих ажно на полчаса!».

В этом есть глубокий замысел и даже какая-то философическая мысль воинских теоретиков и больших военачальников: злой сержант поутру придает такой импульс подчиненным, такое желание служить родине, что летают они аки птахи весь день до благословенной команды «отбой». Нет, в течение дня их тоже приходится периодически «стимулировать», придавать бодрости и веселья, но утренний посыл — он все же куда важнее, именно он пробуждает в «этом теле» солдата, чей смысл пусть не всей жизни, но двух лет — служение.

«Служение здесь — с большой буквы! А чего это меня так торкнуло с утра? Непонятно. Дембель же, дембель! А я, как будто в родной роте — шесть нуль-нуль — уже на ногах!».

Почему — шесть нуль-нуль? А Серегин взводный, который потом и ротный, полагал, что сержант куда лучше подготовиться к несению службы, имея в запасе не полчаса времени, а — цельный час!

Васильев, почесываясь и позевывая, сидел на тахте и соображал — куда ему направить стопы, в плане утренней физзарядки. Получалось, что кроме родной школы, расположенной в соседнем дворе-колодце, ничего лучше в округе и нет.

«Там, конечно, толком не побегаешь — круг школьного стадиона даже не четыреста метров, чуть не вдвое меньше, но все „железяки“, как: турник, брусья, наклонная скамья, рукоход — имеются!».

Крадучись, чтобы не побеспокоить еще спящих родителей, он покинул стены родного дома. Воздух бодрил, причем бодрил — изрядно!

«Ну-с… Побежали, побежали, побежали!».

Для чего это было нужно Сереге? Не хотел он вот так сразу отдавать на съедение лени и бездельности хорошую физическую форму самое себя. Жалко было, откровенно жалко. Васильев в прошлой жизни был мужиком вполне подтянутым и даже в какой-то мере, спортивным. Предметно заниматься спортом не очень-то позволяла служба, но при малейшей возможности старался двигаться: катался зимой на лыжах, играл со знакомыми в футбол и волейбол. Не пренебрегал, в общем.

Второе дыхание эти занятия получили, когда, «окольцевавшись» во второй раз, он получил в жены тренера по зимним видам спорта. Галка поначалу вела все больше секции конькобежцев, но постепенно перешла на лыжные гонки. Причиной тому стал повсеместный развал детского спорта в девяностые: лед стали заливать все реже и все хуже, материальная база конькобежцев в спортшколе сокращалась и становилась все скуднее. Лыжи все-таки можно было продолжать вести при меньших затратах. Именно жена и подстегнула его физическую активность.

«Порой и вне зависимости от его желания. Не мытьем, так катаньем вытаскивая мужа в свободное время на стадион!».

В молодости Васильев даже играл за сборную района по футболу. Футбол он любил и играть умел, не так уж профессионально, конечно, но на приличном уровне. Став постарше, продолжая тренироваться на лыжах с женой, ездил на соревнования по служебному биатлону за РОВД, весьма неплохо выступая, кстати: в десятку лучших спортсменов-биатлонистов УВД области входил.

Все это позволило чувствовать себя нормально лет до сорока пяти — сорока семи. Как ни крути, физкультура и спорт помогают поддерживать здоровье на весьма приличном уровне.

«Эгей! Как я забыл-то, что вокруг всей школы со всем ее хозяйством имеются асфальтированные дорожки. А ведь если использовать их вместе со школьным стадионом, то куда более протяжённая трасса получается. Метров пятьсот, если не шестьсот!».

Вокруг всего учреждения имелся забор из крашеного штакетника, но он не стал преградой для физкультурника. А высоченные сетчатые заборы вокруг всех учебных заведений остались в далеком будущем.

«Вот тоже дурь несусветная — типа оградились от злоумышленников, ага! Террористы и прочие враги проникнут за эту ограду играючи, а вот самим школярам и учителям, как разбегаться, в случае чего? Дебилы, блядь!».

Наматывая в быстром темпе круги по выбранной траектории, Васильев продолжал размышлять:

«Так, сегодня, не откладывая дела в долгий ящик, нужно посетить военкомат и встать на учет. Скоро посылки начнут приходить, было бы неплохо с батей переговорить: куда их пока складировать, чтобы у матери лишних вопросов не возникло. В гараж? Ну, как вариант!».

Личный автомобиль у Васильевых был. Когда Серега уходил в армии, батя изредка выгонял из гаража «Москвич-412». Почему изредка? Да потому что Васильев-старший большее время проводил по командировкам, чем, сидя в конторе в Тюмени. И гаражный кооператив располагался по соседству. Гараж был шикарный по нынешним временам: кирпичный, очень даже капитальный, со смотровой ямой, с небольшим погребом для хранения всяких заготовок, с печуркой в углу и небольшим запасом дров. Верстак для мелкосрочного ремонта, диван со старым журнальным столиком. Отличный гараж, просто превосходный!

«Да там у многих такие гаражи: работники СМУ все-таки, а не какой-то бюджетной организации. Возможности имеются: стройматериалы под рукой, транспорт — мехколонна своя!».

Занимаясь, Сергей не забывал поглядывать на часы: тайм-менеджмент, а как же! Пробежав примерно шесть километров, размялся должным образом и перешел на турник и брусья.

«Ш-ш-и-т! Надо было на полчаса раньше вставать, не успеваю к семи часам. А хочется еще успеть и душ принять, пока родители не проснулись!».

Душ принять было не судьба, потому Серега лишь быстренько обмылся по пояс, умылся и зубы почистил. Потом пошел на кухню, пошукать по шкафам, что тут и где. С вечерних посиделок оставалось немало, но то все было закуской, а не легким завтраком, которым он решил накормить родителей.

Плох тот мужик, который не может обеспечить пропитание себе и своим близким. Васильев-Плехов допускал, что где-то в мире будущего живут люди поколения next и прочие зуммеры, которые и пельмени из упаковки сварить неспособны…

«Мама! А где брать красную воду для борща?».

Но ни сам Плехов, ни Сергей Васильев к таковым не относились: Женя Плехов, учась в универе, кормил себя сам, а потом и приехавшую на учебу сестру.

«Тоже, кстати, та еще „прынцесска“: готовить ведь умела, но, увидев, что у брата все уже давно налажено в этом плане, села ему на шею, и ножки свесила. Только изредка могла что-нибудь изобразить. Не приготовить, а именно: „изобразить“!».

Серега Васильев в этой области вообще был подкован на «ять»: сначала в молодости долгое время живя один, готовил вполне сносно — знакомые, в том числе женщины удивлялись; потом, после того инфаркта и выхода на пенсию, когда одыбал, вообще увлекся этим делом, частенько балуя жену Галину блюдами из разных кухонь мира. Ничего особо экзотичного, но все остальное, приемлемое для русского глаза и вкуса — вполне получалось.

«Так-так-так… И чего мы имеем? Х-м-м… Микроволновки и близко нет, но, если подумать, духовка даже лучше. Вот противень помыть надо, маман, видимо, сюда давненько не заглядывала!».

Сказано — сделано! Когда на кухню, позевывая и прикрывая рот рукой, вошла Клавдия Сергеевна, Сергей вовсю готовил ингредиенты для горячих бутербродов.

— Ты чего шумишь-брякаешь непонятно чем с утра пораньше? И чего встал в такую рань? Это нам с отцом на работу, а ты мог бы еще спать и спать…

— Я, милая матушка, решил не прерывать физзарядку по утрам, не то в момент вырастет живот, а толстых девушки не любят.

— Смотри-ка ты, он уже о девушках заговорил. Хотя, это понятно… И вот что: не смей ко мне так обращаться: «милая матушка», а то я чувствую себя старушкой из сказок Андерсена. Сам же мне вчера дифирамбы пел, что и красива, и молода еще, так что выбирай обращение тщательнее. Что касается живота, Сережка, то тебе до него, как до Ки… Далеко, в общем. Нет у тебя живота и не предвидится в обозримом будущем. Ты, похоже, в отца пошел, а тот, хоть к пятидесяти уже, поджар как гончак. Но ты мне так и не ответил: что ты сейчас творишь здесь, на моей кухне?

— Что творю? Пытаюсь сообразить вам с отцом сносный завтрак, а ты мне, честно говоря, мешаешь.

— Завтрак? Ты готовишь завтрак? — мать отняла ладошку ото рта, прекратив зевать от неожиданности, — А ты умеешь? К-х-м-м…

— Милая Клавдия Сергеевна…

— Опять неудачно! Так я себя чувствую, как на работе. Это как когда какой-нибудь бухгалтер-прощелыга из захудалого райпо приезжает свои ошибки в отчетах объяснять, да пытается с себя вину переложить на какого-нибудь, лапшу мне на уши вешает.

— Да что же такое-то? То — не так, другое — не эдак! Мамулечка…

— Ай, Серега, сегодня явно не твой день. Комедии Гайдая я тоже люблю, так что не надо мне тут…

— Все, прекращаю. Готовить я умею. Когда научился? Если ты не заметила, я отсутствовал дома около шести лет. За это время люди не только «калинарные техникумы» закончить успевают, но и профстаж приличный нарабатывают. Потому не мешай мне. Лучше пойди душ прими, я колонку уже давно зажег.

Мамаша фыркнула и предупредила, впрочем, без особой злобы:

— Вот так, походя, ты обвинил мать в невнимательности к судьбе сына. Это — раз! Второе: отправляя меня в душ, ты как будто подчеркиваешь, что я грязна и от меня плохо пахнет. Хреновый из тебя ловелас пока выходит, сынуля: попробуй-ка ты так какой-нибудь девице сказать — отошьет тебя в ту же секунду. Ну и третье… Если ты, сыночка, насвинячишь на моей кухне, убираться будешь долго и упорно: я сама чистоту и порядок у тебя принимать буду, и тебе ваш старшина… Или кто у вас там за порядком следил в армии? Ага! Тебе тот старшина покажется вшивым интеллигентом. Уж я тебе шею намылю, за мной дело не станет. Вот так-то! — и удалилась в стиле английской королевы, величаво и гордо неся всю себя.

Все это время Васильев не прекращал готовку: нарезал чуть подсохший вчерашний белый хлеб, поглядывая на разогревающуюся духовку. Хлеб слегка намазал майонезом…

«Да, да… У мамаши и это в холодильнике имеется, а ведь тоже: 'дифцыт, вкус — спицфичский!».

Потом приготовил нарезку вчерашней же колбасы… Подумал и присоседил к ней тонкие ломтики копченого гусика. Натер все тот же сыр из нарезки, что было, прямо скажем, непросто — тереть сыр все же лучше большим куском.

«Ага… Помидоры свежие где-то были, не все же они в салат вчера ушли. Вот… Помидоры и огурцы. Шик-шик-шик их потоньше пластинками! А вот ножи стоило бы подточить, но этим я займусь попозже!».

Чеснок… Чеснок решил не добавлять: людям на работу, с коллегами общаться.

«Вот мамаше такую каверзу устроить можно было бы. Можно, но не будем!».

Смазывать ли противень маслом? Вопрос. Решил, что не стоит, ибо капризность конкретно этой духовки ему была неизвестна. А вот бумага пергаментная — в самый раз!

На кухню зашел отец.

— О, Серега! А ты что же… Х-м-м… А мать где?

Сергей кивнул на смежную стену, где в окне под потолком горел свет и слышался шум воды.

— Однако… — отец прислушался, удивился еще больше, — Это чего… Она поет, что ли?

— Ну, а что такого? У мамы с утра хорошее настроение, душа поет, и она следует ее зову.

— Ну-ну… Вообще-то, она с утра обычно суха, резка и язвительна. Это наша мама так на работу настраивается.

— Ну и работа у человека… Ужос-нах! — не прерывая готовки, согласился сын, — Это как же нужно сопротивляться профессиональной деформации, чтобы оставаться человеком?

Батя засмеялся и, пройдя в лоджию, закурил:

— А ты с утра не куришь?

Серега приподнял голову, задумчиво почесал нос:

— Я же говорил: я вообще курю нечасто, чтобы не втянуться. А ты с утра…

И пропел:

— Или куришь натощак…

Отец со смехом подхватил:

— Или пьешь с похмелья! Эх, раз, да еще раз…

На кухню вошла свежая, чуть покрасневшая лицом, но по-прежнему красивая мама:

— Так, певцы доморощенные… Один — в ванную, умываться, а второй… Показывай, чем ты нас отравить собираешься.

— Стоп-стоп-стоп! Куда в духовку⁈ Сядь пока в сторонке! — возмутился повар.

Отлученная от плиты хозяйка возмущенно фыркнула и, покидая помещение, ничего хорошего не предвещающим тоном, протянула:

— Ла-а-а-дно. Я пошла собираться, одеваться, но через двадцать минут чтоб завтрак стоял на столе. И если я останусь голодной, ты, сынок, сильно пожалеешь!

«А весело у них в семье, у Васильевых-то!».

Потом, завтракая и вгрызаясь в бутерброд, прислушиваясь к себе, хозяйка невнятно пробормотала:

— А фто… Нифиго так. Фкуфно!

— Ты ешь осторожнее, не обожгись! — улыбаясь, говорил Сергей, — Видишь же — сыр еще горячий.

И аккуратно поправил салфетку, заправленную за воротник блузки «товарища заместителя главного бухгалтера Управления торговли Тюменской области».

— Бать… А тебе как? — повернулся сын к отцу.

— Отлично, Серега! Такой завтрак я готов вкушать каждый день, — подмигнул Васильев-старший.

— Да, мам, что спросить хотел…

— М-м-м? — покосилась, не отрываясь от «бутера» женщина.

— Ты говорила, что у нас где-то молотый кофе есть. А где? И еще — вроде бы у нас турка была?

— Турка? — мама, вздохнув, отложила недоеденный бутерброд, погладила себя по животу:

— Большеват такой бутерброд для меня. Вот мне-то точно стоит последить за собой, чтобы живот не вылез. Ага… Значит, молотый кофе и турка? Это поискать нужно, ты сам не найдешь. Дождись меня, никуда не лезь, чтобы мне потом снова порядок не наводить.

— А вы как к кофе относитесь? — посмотрел Сергей на родителей, — Ну, там… Давление, сердце — в порядке? Проблем не будет?

Отец усмехнулся, постучал по столу:

— Тьфу, тьфу, тьфу… А к кофе я отношусь хорошо. Правда, нечасто доводится его пить.

Жена восприняла это как укор в свою сторону:

— А чего — я? Я сколько ни пробовала его варить — то убежит, что потом плиту полдня мыть приходиться, то какая-то гадость выходит.

— Ага… Ну, значит, завтра попробую вас угостить, — кивнул Сергей.

— А ты что, и кофе варить умеешь? — поразилась мама.

— Да там особых сложностей и нет. Вот каким способом его варить — вопрос.

— И что — есть разные? — переспросил батя.

— А то! Куча разных способов, но вот не все из них можно пробовать в домашних условиях! — цыкнул ртом в сожалении сын.

— Это — как?

— К примеру — на раскаленном песке. Или — на углях. Или кофе глясе. Хотя для последнего только мороженое требуется, а сам способ…

Клавдия Сергеевна покачала головой:

— Слышишь, Коля… Может, наш сын не в армии был, а где-нибудь в сочинском ресторане подрабатывал?

Разговор прервал звонок телефона. Взявший трубку отец, коротко переговорил и кивнул матери:

— Через десять минут машина у подъезда. Собирайся!

Васильев-младший удивился:

— А вы что же — не на своей?

— Да прямо там! — отмахнулся старший, — Мне сегодня — хвост дудкой — по всей Тюмени носится. Буду я еще на своей кататься! Ах да… Серега! Вчера как-то забылось: мы же с матерью через неделю в Ленинград едем.

— Отпуск? — сообразил Сергей.

— Ну как — отпуск? Скорее, часть его. У Ивана же выпуск, вот мы и решили: недельку там с ним провести, а неделю — по городу погулять.

— Ну и куда же выпускается это будущее светило медицины, этот новый Пирогов и Мечников? — с усмешкой спросил Серега.

— А вот ты бы не язвил, Сережка! — мать, допившая чай, поставила чашку на стол и щелкнула младшего сына по носу, — В отличие от тебя, Ваня очень ответственный и целеустремленный человек. Я за него спокойна.

— Ваня — очень ответственная и целеустремленная зануда! — парировал Васильев-младший.

Отец хохотнул, но мгновенно заткнулся под взглядом жены.

— Куда-то в районе Мурманска, на север, — ответил батя, поправляя галстук, — А я сейчас дела довожу до ума, надо до отъезда успеть. Так, все, я побежал. Покурю и подожду машину у подъезда. А ты, дорогая, не рассусоливай здесь, а то опоздаем оба.

Хлопнула дверь, и Васильев, подойдя к матери, поправлявшей помаду у зеркала, пробасил, передразнивая отца:

— Дорогая! Не рассусоливай здесь.

Женщина не удержалась, фыркнула и укоризненно взглянула через зеркало на сына:

— Сережка! Ну что ты наделал? Вот… Помаду размазала.

— Погоди, дай я помогу…

«Как они могут так эротично наносить помаду? Посмотришь — вроде бы ничего такого, а почему-то мурашки по коже табуном!».

Васильев кончиком салфетки осторожно вытер лишний мазок, легший чуть выше, чем нужно, еще чуть-чуть…

— Вот. По-моему — неплохо!

Все это время удивленно смотревшая на него в зеркало женщина тихо спросила:

— Откуда ты все это умеешь?

Парень хмыкнул:

— А я много что еще умею. Хочешь, покажу, как правильно макияж накладывать?

Она приподняла бровь, пробормотала:

— Макияж накладывать… Обалдеть. Да, ты прав, нам стоило бы с тобой поговорить. Ладно. Чем сегодня займешься?

— В военкомат схожу, на учет встану. И буду бездельничать!

— Ох, как я тебе завидую, ты бы только знал…

— У тебя отпуск через неделю, — напомнил сын.

— Да сколько того отпуска? Две недели. И то еле выпросили, что я, что — отец.

С улицы донесся сигнал машины.

— Все. Это отец уже злится. До вечера, сын.

— До вечера, мама. Стой! Погоди, что спросить хотел…

Уже стоя в раскрытых дверях, женщина нетерпеливо обернулась:

— Ну что?

— Ты вчера сказала: в субботу соберемся. У нас что — завтра гости?

Мать вздохнула, покачала головой:

— Ты все же балбес, Сергей Васильев. У нас, вообще-то, сын из армии пришел. Событие! Вот мы и пригласим наших друзей, посидим, отметим. Да народа много не будет, человек шесть — восемь. Или ты хотел кого-нибудь пригласить?

Парень пожал плечами:

— Да кого мне приглашать? Я здесь не был шесть лет, понятия не имею, кто и где из моих знакомых. Да и стоит ли их вообще приглашать? Друзей-то у меня особо и не было.

— Ладно, вечером поговорим. Все, пока!