Наконец, спор затих: мать успокоилась, вспомнив, что нужно кормить сына. А последний отправился принимать душ.

«А неплохо, неплохо…» — раздумывал Васильев, намываясь под струей воды, — «Ванная комната совмещенная, нестандартных размеров, не как в обычных хрущевках. Метров десять квадратных, как представляется. Свободно. Хотя все довольно стандартно: унитаз, ванна, раковина. Вот стиральная машинка новая, вся эмалью светиться: „Вятка-Автомат“. Ишь, ты! Выходит, здесь уже „автоматы“ выпускают? А Серега не помнит такую, значит, родители ее купили, когда он уже в армию ушел!».

Но ничего стандартного не было, это просто Плехов хреново ориентировался в здешнем быту. Присмотревшись, Сергей обнаружил, что сантехника вся — финская, и шкафчик на стене со всеми нужными и ненужными банными атрибутами был какой-то импортный. Создавал, по крайней мере, такое ощущение.

«Х-м-м… А шампуни, оказывается, уже существуют. Французский, что ли? Однако. Нет, и так было понятно, что мамаша у парня — „шишка“ в местной торговле, потому стоило ожидать чего-то подобного. И… Трампам-пам! Туалетная бумага. Точно! Туалетная бумага. Х-м-м… Но к хорошему привыкать все-таки не стоит: свалю в Кировск, а там в качестве туалетной бумаги: газеты или лопухи по летнему времени!».

Вот вода была лишь теплая, заметно остывающая в процессе мытья. Но сержанту Васильеву к такому было не привыкать: в батальоне тоже частенько приходилось мыться холодной. Вечно летом то ремонт в котельной, то еще какая напасть. Серега повеселел: чистым-то быть куда лучше, чем ежели иначе!

«Может, и здесь на лето отключают? „Хэзэ“, как говорится, и чего-то память Васильева-младшего о таком молчит!».

В дверь постучал отец и передал парню спортивные штаны и какую-то простенькую ситцевую сорочку:

— Вот, возьми, что нашел наспех.

— Бать… — вспомнил Серега, — У меня там, в чемоданчике, трусы запасные, чистые. Принеси, а?

Когда Сергей натягивал на тело одежду, обнаружил, что и штаны коротковаты, и сорочка — рукавами.

«Это я батю перерос, что ли? Однако!».

Сорочка, к тому же и в плечах оказалась тесноватой. Поцокав языком, Сергей подвернул короткие рукава, а саму сорочку оставил «навыпуск» и наполовину расстегнутой.

— Ну вот, чист аки «андели небесные». Мам, так же говорила баба Фрося? — спросил сын, заходя на кухню, — А у вас чего — тоже на лето горячую воду отключили? У нас в батальоне такое частенько бывало.

Остановилась опешившая мать, потом ее взгляд сменился с растерянного на язвительный прищур:

— Коля… А ты что же — газовую колонку не запустил, что ли?

Отец, сидевший на кухне, закусил губу, чтобы не расхохотаться, хлопнул себя по коленям и воскликнул:

— Так все же — быстрее, быстрее! Коля то, Коля — это. Коля туда, Коля — сюда. Ну… Вот и забыл!

Клавдия Сергеевна, набрав воздуха в грудь, собралась уж было высказать… Но ее опередил Сергей:

— Да и ладно! Холодная вода полезна для тонуса кожи. К тому же она сначала вполне теплая шла.

Покачав головой, мать объяснила:

— Да это я, придя с работы, душ принимала. Ну ты, Коля, все-таки…

— Ну все, мать, все! — примирительно поднял руки супруг, перевел взгляд на сына и нашел другую тему:

— Нет, ты посмотри, Клава, сын-то как вырос! Ему моя сорочка мала. Да и штаны коротковаты.

Женщина оценивающе оглядела парня и согласилась:

— Да уж… Это же весь гардероб менять придется. Ну ничего, в субботу соберемся, я с Риткой и переговорю.

— С какой — Риткой? — озадачился Сергей, ибо сразу же в памяти всплыл образ юной прелестницы.

— С какой, с какой… С Емельяненко. Ты что же — тетю Риту не помнишь, что ли? — удивилась мать, — Сколько раз у нас дома вместе сидели, друзья же наши уж сколько лет.

— А-а-а… — с облегчением протянул Серега, — Тетю Риту? Конечно, помню. Красивая такая…

— Красивая ему тетя Рита — фыркнула мать, раскладывая по тарелкам котлеты и картошку, — Вот Софья у них и правда красивая. А тетя Рита… Она и есть — тетя Рита.

«Ну-ну… Это как раз и есть бывшая теща Сереги. Женщина замечательная во всех отношениях: красавица, умница… Но дочка у нее — блядь! Хотя… Похоже, там и мама… х-м-м… Яблоко от яблони, как говорится!».

— Это с чего бы так? — притворно возмутился парень, — Если женщина красивая, как она может быть — тетей? Она просто Рита, Маргарита, ну или Маргарита Зиновьевна. На худой конец.

Батя хохотнул:

— Это правильно — я сейчас про «на худой конец»! — потом под гневным взглядом жены сник и пробормотал, — Нет, ну а чего? Шутка, признаюсь, была неудачной. Но — вырвалось, вырвалось, я и подумать не успел.

Сергей улыбнулся про себя:

«Вообще-то, батя — тот еще матерщинник. Как он объяснял: самые матерщинники в СССР — это строители. А так как его мехколонна плотно работает именно со строителями, то… Издержки профессии. Впрочем, как-то на гулянке подвыпившая маман заявила, что это он не знает, как выражаются бухгалтера, когда в январе у них годовой отчет не сходится. Да и слышал Серега иногда, как мать, разговаривая по телефону… „Вырвалось. Не сдержалась!“ — оправдывалась женщина. Но у родителей было негласное соглашение: дома — ни-ни!».

Мать присела, закончив приготовления, притворно вздохнула и пожаловалась неизвестно кому:

— Господи! Ну что за семейка⁈ Один шутит все время по́шло, другой пожилых женщин называет красивыми…

— Мам! Ну в самом деле — какая она пожилая? Сколько ей? Сорок с небольшим? Ты ее еще старушкой назови! Вот сама посмотри на себя в зеркало: красавица, стройная, умная… Возрастом чуть больше тридцати, всего лишь, — продолжал возражать Сергей, жадно оглядывая стол, явно лицемеря по поводу возраста.

А посмотреть было на что: кроме упомянутых котлет с картошкой, на столе стояли тарелки, тарелочки, вазочки и салатницы, и все они были не пусты. Соленые огурцы и помидоры, соленые же груздочки и маринованные маслята. Нарезки: сырная, как минимум из двух сортов; колбасы тоже пара видов; что-то из копченостей… Гусь, что ли? А еще — копченая рыбка, истекающая сейчас жирком. Даже помидоры и огурцы свежие. И это в Сибири, в начале лета!

«Х-м-м… Это точно из тепличного хозяйства, их в Тюмени несколько. Но — дефицит, как ни крути. А я разве не говорил, что Васильевы живут очень неплохо?».

— Э-хе-хе… — мать взъерошила сыну волосы, — Подрос, подрос, ничего не скажешь. И, похоже, такой же кобель вырос, как и отец. Вот же горе-то где! Хоть Ванюшка приличным человеком стал, одна радость у меня.

— Ты, мать, брось нас охаивать, никакие мы не кобели. Ну, я-то уж — точно! А Серега… Так он из армии только, а там вынужденный целибат. В общем, женщина взрослая, сама понимать должна. Это… Сын! Ты как считаешь — не грех ли нам будет к такому столу, да по рюмашке чего-нибудь горячительного?

И отвечая на укоризненный взгляд жены, отец, разведя руками, пояснил:

— Я же не говорю — бутылку! Я говорю: по паре рюмок. Сын из армии пришел — разве не повод?

— Я, батя, считаю, что как раз-таки грехом будет к такому столу не хряпнуть пары рюмок.

— Сережка! — горестно уставилась на него маман, — Ты не выпивать ли там, в армии, начал?

Васильев-младший расхохотался:

— Мам! У нас дисциплина была — только держись! Я за два года ни грамма спиртного… Хотя нет, вру! Как-то раз в увольнении по кружке пива выпили. А возвращаясь в расположение, от страха тряслись: а ну как учуют? Так что — нет, выпивать я там не начал.

Снова обратил на себя внимание отец:

— Х-м-м… Так это… Что: коньяк или водку?

Младший Васильев еще раз обозрел стол и решил:

— Коньяк — он как бы предпочтительнее, но вот стол… С таким столом, полагаю, нужно пить водку.

Старший подмигнул сыну: «Секешь фишку!» — и достал из морозильного отделения холодильника «Зил-Москва» вмиг запотевшую бутылку «Сибирской».

— Клав… Ты переставай дуться. Тебе плеснуть?

— Плеснуть! — решительно ответила мама, — Но только рюмочку!

Серега со скопившейся во рту слюной смотрел, как холодной, как будто густой и тягучей струйкой льется в хрустальные, семидесятиграммовых лафитники водка. Нет, Васильев не был заядлым выпивохой — когда бы он успел пристраститься, но в целом «натюрморт», размещенный на столе, способствовал бурному слюноотделению. Маме отец налил напитка в пузатенькую рюмку поменьше.

— Ну, как говорят мамины родственники — будьмо! — подняв рюмку на уровень глаз, отец глянул на просвет и чокнулся с родными.

— А як жеж — мэртвым бчолы не гудуть, а гудуть — так тыхо-тыхо! — подхватил сын.

Мать дзынькнула рюмкой молча, лишь укоризненно покачала головой.

Ледяная водка скользнула в горло Сереги, как будто пташкой, однако где-то посредине вдруг замерла на секунду, но… Провалилась дальше, распространяя по телу холодок.

«Черт! Крепкая… Ага, она же сорок пять, а не сорок. Вроде разница невелика, но пьется все же жестковато. Нет, водка все-таки не мой напиток. Вот коньяк, тот — да! От коньяка тепло по всему телу и опьянение мягкое, приятное. Здесь же — как кувалдой по башке!».

Парень постарался побыстрее закусить, чтобы убрать неприятное царапанье в горле.

— Ты рыбку, рыбку бери! Славная рыбка, такую в магазине не укупишь! — указал вилкой батя.

— Это отец недавно из командировки приехал, из Уренгоя. Вот и привез… — пояснила мамаша.

— Вот муксун, вот чир. А вот это — нельмушка! — рассказывал отец.

Сергей угукал, закидывал в пасть очередную пластинку тонко порезанной «вкуснятины» и, прикрывая глаза, блаженствовал. Рыбка, в меру посоленная и подкопченная, расплывалась жирком по языку, дразнила нёбо, норовя проскользнуть дальше.

— Дай ты ему котлет поесть, остынут же! — досадовала хозяйка.

— Ничё, ничё, мамуля! Они у тебя как всегда — выше всяких похвал. Такие «котлетосы» и в холодном виде, аки нектар райский!

Васильев-младший, отделив вилкой кусок котлеты, засунул его в рот и демонстративно застонал от наслаждения. Мать довольно засмеялась:

— Ну, ты уж не представляйся так, что вроде от блаженства сознание теряешь. Котлеты как котлеты, ничего там особенного нет.

— Э-э-э, нет, Клавдия Сергеевна! — покачал вилкой Серега, — Не понимаете вы всей глубины… наших глубин. После армейского харча, это не банальные котлеты, это… Нет у меня сравнений, чтобы донести всю меру наслаждения, которую я сейчас испытываю. Вот вас, женщин, на пару лет бы в армейку, чтобы прочувствовали.

— Правильно, сына! — засмеялся батя, — А мы бы их ждали, письма писали.

Мать с явным недоверием покосилась на мужа:

— Ага… Ждали бы вы нас, как же! Так ждали бы, так ждали… — потом резко переключилась на другое, выразив всю озабоченность услышанным — А что, в армии так плохо кормили?

Сергей усмехнулся:

— Ага… И на плохих харчах я бы наел такую ряху?

— Да где ряха-то? — внимательно осмотрела сына мать, — Никакой ряхи нет и близко! Худой, как кот мартовский.

Хмыкнул батя:

— Кот мартовский такой худой, потому как у него нет времени на «поесть», у него другие заботы. А что, Серега, правда плохо кормят?

— Да где плохо-то? — возмутился парень, — Кормили нас вполне! Без изысков, конечно, но — вкусно и порции большие. А что худой… Да и не худой я, нормальный! Просто гоняли нас, как бобиков. Там что ни съешь, все сгорало через пару часов.

— Что гоняли… — с наставительным тоном протянул отец, наливая тем временем по второй, — Что гоняли, так это правильно! Солдата и надо гонять как сидорову козу. Иначе мысли в голову дурные приходят, уж я-то знаю!

Выпили по второй. Серега пометал еще со стола, на что глаз падал, но быстро понял, что — все, хва, больше некуда! На предложение бати — по третьей, ответил отказом, прислушавшись к себе. По телу расплывалась приятная нега, в голове слегка зашумело с непривычки, что только подтвердило решение: «больше не надо!».

— Вот и славно! Вот и правильно! — обрадовалась мама, — А я сейчас чайник поставлю: чая попьем. Или ты, Сережа, кофе хочешь? У нас есть: растворимый и такой… Молотый, но его варить надо. А еще у меня тортик остался, вафельный. Подружки вчера в гости забегали, так мы чай с тортом пили.

— Чай, мамуля, чай! — с улыбкой, расслаблено, кивнул Сергей.

— Ты как — курить не начал? — спросил отец, — А то, может, выйдем, подымим?

И кивнул на раскрытую дверь лоджии.

Квартира Васильевых, как уже вспоминал парень, была не типовой, а какой-то столичной постройки, далеко не простой серии. Имелась лоджия, что шла вдоль всей стены квартиры: от кухни до спальни сыновей. Две двери, как положено, из обоих помещений. Был еще балкон, выходивший на другую сторону, но туда дверь была из зала.

— А мать пока со стола уберет и под чай все организует, — закончил фразу Васильев-старший.

— Не то, чтобы курить начал… Но сам, батя, понимаешь — за компанию и жид удавился! — кивнул Сергей.

Помолчали, покуривая. Сергей, а точнее, именно в этот момент Плехов, исподволь, как будто случайно поглядывая, рассматривал Васильева-старшего.

«В принципе, понятно, отчего парень получился… Может и не совсем уж красив, но очень недурен собой. Мамаша у Сереги — красавица, это точно. Даже ее сорок пять пока эту красоту не испортили. Батя… Батя тоже — гроза всех баб. Типаж такой… То ли Ивашов, который актер. Помнится, белогвардейца еще играл, то ли Любшин из „Щита и меча“. Но такой вот красивый зрелый мужик!».

Та волна чувств и эмоций, которая накрыла Плехова в первый момент встречи, она была явно от Васильева-младшего. Но сейчас Плехов особых родственных чувств к этим людям не испытывал, не чувствовал он в себе сыновьей любви. Симпатия к этому мужчине — да, есть такое. Что-то доброе и… Отчего-то хочется подружиться с этим мужиком, серьезным, опытным и грамотным руководителем, но в то же время и умным человеком с чувством юмора.

«А ведь Васильев-старший явно любит младшего сына. И не нужно этого портить. Ничем не нужно. Постараться соответствовать его ожиданиям, стать другом. М-да… Планы какие-то, прямо как по Дейлу Карнеги. Ладно, здесь как раз-таки умственные рассуждения могут только испортить, здесь нужно постараться сердцем… Или душой. Х-м-м… Иногда воплотить в слова мысли и чаяния бывает сложно. В общем, будем жить!».

А вот мать Сереги внушала Плехову нешуточные опасения. Ну, во-первых, видя перед собой такую шикарную женщину, Евгений всеми силами давил в себе те ростки, которые вдруг начали проклевываться. Это… Это вообще уже за всякой гранью. Это точно совершенно не нужно!

«Хотя… История, как говорят, знавала такие сюжеты. Да-да, Эдипов комплекс называется. Но мы же не древние греки, на хрена нам такое? Нам такое не надь. Вот и будем… Впрочем, уеду в Кировск и глаз сюда казать не буду: чем не выход?».

Во-вторых, при всей своей красоте и несомненном уме, мамаша явно привыкла повелевать. Именно — повелевать, самое точное определение.

«Царица Савская, чтоб ее… Екатерина Вторая, ага! Хотя не Екатерина, та была при всей своей монархичности и самодержавности, бабенкой веселой. В некотором роде. А здесь — другое. Х-м-м… А ты уверен, что другое? Что я могу знать о жизни родителей Васильева? Ничего. И сам Серега ничего такого в памяти не имеет. Да если бы и имел — претили бы ему такие знания, точно! У любого человека есть некие табу на знания некоторых сторон жизни родителей, это — нормально. Да и не интересно мне это!».

Васильев-Плехов разозлился на самого себя, как будто ненароком подглядел что-то, что и видеть-то не следует. Не следует, однако мерзкий червячок любопытства все равно шевелился где-то внутри. Что-то сродни вуайеризму: знаешь, что неправильно, гадко, но — все равно тянет. И даже если пересилишь себя, то мысли все равно: нет-нет да случаются.

«Тьфу ты, черт! Нет, уезжать отсюда надо. Вот — надо и все тут! У меня же во снах этих уже некоторая фишечка сформировалась: была масса подруг существенно старше моих героев, и это наложило, тык-скыть… Блядь! Настоящим мильффакером стал, мать твою! Мамаша Стифлера, мамаша Стифлера… Извращенец, мать твою за ногу!».

В голове Васильева всплыла вдруг — откуда ни возьмись — песня:

— Уеду срочно я из этих мест…

— Серега! Ты меня слышишь? — вдруг донеслось как будто из сна, — Ты чего окосел, что ли?

Васильев с силой помотал головой, отгоняя все мороки и дурные мысли:

— Да нет, батя, просто задумался.

Отец хмыкнул:

— И о чем же?

«Ага, так я тебе и рассказал!».

— Да вот… Знаешь, как бывает… Как будто во сне. Ведь я вчера еще стоял на нашем батальонном плацу, в шкуре этой милицейской. Замполита нашего слушал, который распинался, напутствуя нас. И все казалось таким привычным… Знаешь, я ведь дембеля этого даже боялся. Да, боялся — в глубине души. Бывает же — ждешь всеми силами, желаешь этого, а — боишься! Боишься потерять все это: привычное, пусть и неказистое, которое надоело до чертиков. Да-а-а… Боишься. Мне парень в техникуме… У нас были там дембеля. Так вот… Парень тот мне посоветовал: заставь себя вникнуть в службу, врасти в эту шкуру, понять, что другой жизни у тебя нет. Нет, не на два года, а как будто — на всю жизнь. И тогда служить станет легче, будто просто живешь. Без натуги и раздражения, не считая дни до дембеля. Я смог. А сейчас… Как змея кожу меняет. Мы же не знаем, может, ей больно в этот момент. Так вот и мне: непривычно, неудобно, как будто новая шкурка тонкая, нежная, очень чувствительная. И каждое касание… Нет, не знаю, как объяснить.

Васильев-старший слушал сумбурную речь сына очень внимательно, даже про сигарету в руке позабыв.

— А знаешь, Серега… Ничего объяснять и не надо. Ты уже все объяснил, я — понял. И вот еще… Ты, Серега, повзрослел, это точно. Взрослым мужиком стал. Молодым — да, но взрослым. Я… Я рад этому. А шкурка эта… Она быстро потеряет излишнюю чувствительность, станет прочной, даже покроется мозолями и шрамами. Это — нормально, так всегда бывает. Только не хотелось бы, чтобы эта шкурка у тебя совсем уж задубела, коростой покрылась. Иногда надо чувствовать, вот что я тебе скажу, сын.

Закурили снова. В молчании. А зачем что-то говорить? Иногда надо помолчать.

— Ну что, пойдем чай пить, а то мать уже заждалась.

— Погоди, батя… Сейчас. Пойдем-ка, покажу тебе кое-что.

Они прошли по лоджии в спальню. Васильев-младший, торопясь, чтобы не передумать, открыл чемодан, нашел в кармашке коробочку с медалью и удостоверением:

— Вот, батя… Это государственная награда. Не захотел таиться от тебя. Сначала не хотел рассказывать… Да и подписку давал. Но сейчас — вот! Только не спрашивай — за что она. Потом как-нибудь расскажу, хорошо?

Васильев-старший машинально кивнул, внимательно разглядывая медаль, прочитал удостоверение:

— Так шрам — оттуда?

— Ну… — кивнул сын.

— А говорил — ветка, сучок, наткнулся… Ладно. Потом поговорим, как надумаешь. А пока — пошли пить чай.

Впервые за долгие годы Сергей спал на своей тахте. Если быть точным, его был диван, на тахте спал брат, но сейчас брат был далеко, а на тахте спать все-таки удобнее. Да и не спал Серега. За столом вроде бы уже начинал клевать носом, а стоило лишь лечь — сон как рукой сняло. Ворочался, ворочался… В башке какой-то сущий сумбур.

«Бредятина какая-то, прости господи!».

Махнул рукой, встал и вышел в лоджию. Закурил. Воздух был холодный, все же конец мая в Сибири — это совсем не лето. Пахло свежестью, немного зеленью, только-только начавшей распускаться на кустах и деревьях. В доме напротив светилось лишь пара окон. Да и как светились? Так, ночниками, скорее всего. Вспомнилась вдруг Ритка, не «тетя Рита», а именно: Ритка, юная красавица из поезда. В сердцах Васильев чертыхнулся: вот оно мне надо — на сон грядущий?

«М-да… А ведь чуть не оскоромился товарищ сержант, чуть не влип в историю!».

В купе Сереге не спалось: и душновато было, да и общение с девчонкой спокойствия не добавило. Крутиться — вертеться в ожидании сна тоже не получалось: только повернись на правый бок, и перед глазами, в свете ночника — руку протяни — на соседней полке аккуратная попка Ритки в трикотажных штанишках. Попка была и впрямь небольшой, но настолько аккуратной, таких правильных очертаний, что… Нет, на правый бок поворачиваться не стоило!

Васильев обреченно вздохнул, нашарил на сетчатой полочке на стене купе пачку сигарет, спички и, очень осторожно спустившись с полки, натянув кеды, вышел из купе. М-да… Только прикурил сигарету: вот-те, нате — хрен в томате!

— Что-то не спится! — надув губки, пробурчала девчонка, — Я с тобой тут постою.

«Э-хе-хе… Грехи наши тяжкие!»

— Ну стой, мне что — жалко, что ли?

Молчали, впрочем, недолго.

— И чего ты молчишь? Рассказал бы что-нибудь девушке, — «ой-ой-ой, какие мы обиженные!».

Васильев, не придумав ничего более, рассказал какой-то анекдот — детский, что-то из серии дорожных приключений. Да он и сам бы не вспомнил, что за анекдот это был, но девчонка рассмеялась. Хорошо она смеялась: звонко и очень заразительно, так, что и сам Васильев глупо растянул в улыбке губы. Потом еще анекдот, и еще… Вот четвертый… Не нужно было его — довольно откровенный он был. Но смешной, и снова Ритка хохотала. Потом… М-да… Потом, как будто пошатнувшись на каком-то рельсовом стыке… Там и толчок-то был почти неощутимый! Она как будто пошатнулась, ну и…

«Так себе уловка, старая и всем известная!».

А что было делать ему, если девушка так тесно прижимается? Машинально… Нет-нет, правда — машинально! Он приобнял ее за талию. И увидел столько желания, столько зова во взгляде…

Целоваться было откровенно неудобно: Рита была ниже его значительно, едва дотягиваясь своим носиком до его плеча. Потому: ее запрокинутая голова, его — максимально, до хруста в шейных позвонках склоненная. И руки сержанта сами съехали на попку девушки, стиснули ее и приподняли. Чтобы удобнее целоваться было. А ноги ему на поясницу она уже сама закинула, он здесь ни при чём!

Попа ее была идеальных пропорций. Может быть, Сереге хотелось и поокруглее, и помягче, но — красивая попа, чего уж там! На ощупь — жестковата, согласен. А какими сильными были ее балетные ножки, как она стиснула ими его бока⁈ И руками шею оплела, будто задушить пыталась. Воздуха не хватало — то ли от эмоций, то ли от столь тесных объятий. Не иначе как от недостатка воздуха Серега перевел поцелуй с обычного во французский, с языком. И тут девчонка абсолютно точно и недвусмысленно потекла: начала постанывать, тереться от него.

Васильев-то, пенек таежный, сразу и не понял, почему она опустилась чуть ниже и, поерзав, затихла. А вот когда эти «потирушки» начались, вдруг как понял-понял! Понял, но уже ничего поделать не мог: просто не был в состоянии прекратить это. На самого какая-то истома напала, мог лишь помнить, что нужно держать, держать девчонку обеими руками под попу. Упадет ведь, ушибется, да и пол в тамбуре был далек от идеальной чистоты. Целовал ее в губы, а когда она утыкалась ему в грудь, целовал все, что попадалось ему под губы: ушки, шею, просто виски и даже затылок.

Когда она застонала в голос, Васильев и сам обмяк как тряпка. Довела, значит, девчонка и себя, и его. До самого, до этого… Потом они постояли в прежней композиции, очухиваясь от нахлынувшего безумия. Стояли, пока Сергей не почувствовал, как пропитывает влага его трико и трусы.

«Ага… Если у меня штаны и трусы были мокрыми, представляю, что у нее… Да мы и еще бы стояли. А может, и на что более серьезное решились?».

Но Сергей вовремя заметил через пыльное стекло тамбура и не менее мутное стекло вагона, что из их купе вышла Тамара, мама Ритки. Пшикнув девчонке, привлекая ее внимание, отстранился:

— Твоя мама идет. Стой ровно. Я курю и рассказываю тебе анекдоты, а ты смеешься. Поняла? Все.

— Рита! Ты с ума сошла? Утро уже скоро, а ты все болтаешься по вагону. А ну — спать быстро!

— Мам… Да не спалось что-то. Сережа просто курит и анекдоты мне рассказывает.

Непонятно было: поняла ли мамаша, заметила ли что-нибудь? Потом Васильев, наскоро застирав трусы и трико, посильнее отжав их, в мокром одеянии мышкой проскользнул в купе и затихарился на своей полке.