Сергей вышел из здания вокзала и, отойдя чуть в сторону, закурил.

«Что-то ты часто курить начал, товарищ сержант. Раньше едва ли одну сигарету в несколько дней: больше за компанию, а сейчас смолишь и смолишь одну за другой, как заправский курильщик. Х-м-м… Так, понятно же — что-то последние деньки все больше нервными получаются. Вот и сейчас — все в кучу — и некоторый мандраж от предстоящей встречи с родителями, и сущее расстройство от расставания с этой малолеткой Риткой. Запала тебе в душу девчонка, признайся? Да как-то… Не то чтобы запала, а… Жалко ее, честное слово, жалко. Напридумывала что-то себе, накубатурила, а сейчас и самой расстройство одно, да и родителям — головная боль. И ведь — на ровном месте, ни с чего! Хотя… Стоит признаться: поведи я себя по-другому — ничего бы и не случилось. Нет, ну а как я себя повел-то? Как там Саахов говорил: 'ничего не сделал, только вошел, да!».

Выматерившись про себя, сплюнув в сердцах, Васильев бросил окурок в урну и, прикинув оставшуюся наличность, решительно направился к стоянке такси. От стоянки этой то и дело отъезжали «Волги»: в основном старые «двадцать первые», но были уже и «двадцать четвертые», пока еще редкие. Машины подъезжали к немаленькой толпе приехавших людей, забирали их понемногу и разъезжались. Но Васильев курс держал не туда, а к тем автомобилям, что продолжали оставаться на месте.

«Бомбилы, мать их за ногу! Застой, застой, а все как в будущем — особо блатные и наглые таксисты занимают особую нишу, „касту“ неприкасаемых. Нет, ну сейчас-то я кого-то из них огорчу. Как говорится, хороший мент и до столба… х-м-м… прикопается!».

Подойдя к кучке водителей, Серега молча уставился на выглядевшего самым старшим. Старший не подвел: здесь авторитет зарабатывается не только наглостью, но и умом все-таки:

— Извини, сержант, я на заказе.

Васильев чуть приподнял бровь, однако «старший», слегка добавив в тон вины и раскаяния, повторил:

— Нет, ну точно тебе говорю — на заказе я! «Эсвэ» жду московский, «Москва — Пекин», артисты какие-то приезжают.

Чуть кивнув, сержант повернулся к следующему «бомбиле». Этот был модным: кожаная короткая куртка, вытертая донельзя, где лишь немногие элементы говорили, что ранее она была коричневой, была расстегнута до пупа, открывая всем на обозрение тельняшку; черные брезентовые брюки от рабочей спецовки были чисты и даже наглажены; туфли — не «скороход», а вполне недешевые, как бы не румынские, в тон брюкам; на голове — черная дерматиновая кепка клиньями с пуговкой наверху. Лет тридцати на вид, не старше, был сей представитель якобы пролетариата.

«А на пальцах-то — наколочки воровские. Не помню, что значат остальные, но вот эта — картежная, точно! Катала, что ли?».

Лениво цыкнув зубом, водила протянул:

— Смена кончилась, в парк еду.

Улыбнувшись, Васильев потребовал:

— Водительское удостоверение, техталон, и путевой лист — к досмотру.

Покатав желваки, таксист как будто набрал воздуха для отповеди, но потом «сдулся», видимо, получив непонятный для Васильева знак от коллег:

— Сержант! Ну чего ты прицепился-то ко мне? Говорю же — смену откатал, устал как ломовая лошадь.

— Удостоверение, техталон, путевой лист! — подпустив стали в голос, повторил Васильев и, поставив чемоданчик на асфальт, протянул руку.

Водила вздохнул, обреченно махнул рукой и полез в салон за документами.

— Когда говоришь, смену начал? — почесывая лениво подбородок, уточнил сержант.

— Да чего там… — качнул головой «ловкач».

— Когда начали смену, товарищ водитель! — негромко рявкнул Васильев.

— Ну, в четыре… То ись, в шиснацать часов.

— И чего это — у вас смена длится всего три часа? — нарочито удивился «ментяра», посмотрев на привокзальные часы.

«М-да… Поезд все-таки опоздал на три часа. Должны были приехать в семнадцать ноль-ноль, а приехали почти в восемь вечера. И все это время мне пришлось наблюдать все более смурную мордочку Ритки!».

— Ну так… — таксист явно не знал, что отвечать.

— Какой таксопарк? — продолжал мытарить нерадивого таксиста сержант.

— Так там же… В путевом-то листе — написано! — заскрипел зубами «модный».

— Я спросил: какой таксопарк? — скучающим тоном повторил Сергей.

— Пятый! — сказал, как выплюнул, «таксер».

— Ага… А почему в путевом нет подписи выпускающего механика? Что-то я смотрю — у вас в пятом совсем расслабились, мышей не ловят.

— Да что б тебе… — не выдержал водила, но сразу поправился, — Извините, товарищ сержант, вырвалось. Да ты скажи, чего тебе надо, а то непонятно же!

Последнее уже больше походило на мольбу.

— Садись за руль, поехали! — скомандовал Васильев, а когда сел в салон «Волги» сзади справа, распорядился:

— Включай счетчик!

— Да ладно, я тебя и так довезу! — устало пробормотал таксист.

— Включай счетчик, я сказал. Или ты глухой? Как тогда шоферскую комиссию прошел? — как будто удивился сержант.

Когда машина покатила по улицам города, Сергей чуть расслабился и откинулся на спинку сиденья.

— «Партаки», я смотрю, у тебя «шпильмановские». Может, ты не таксуешь, а «катаешь»? То-то от «бана» уезжать не хотел, — с насмешкой взглянул на «извозчика» сержант.

«Здесь „клиента“ с крючка отпускать не следует: посадил, так веди. Но и перегибать палку тоже не дело, а то звезданет монтировкой по башке и — ага, парнишку Митькой звали!».

— Да чего ты? «Партаки» эти с «малолетки» еще, по глупости наколол, — таксист убрал правую руку с руля на рычаг переключения скоростей, как будто спрятал.

Сергей рассмеялся:

— Ты мне-то по ушам не езди: на «малолетке» он по глупости наколол! Да тебе бы пальцы пообрубали, нечем было бы баранку крутить.

— Слушай, сержант… — как-то задушевно спросил водитель, — Ты чего такой злой-то, а? Ведь молодой же совсем, я же вижу — недавно в «мусарню» устроился. Недавно устроился, а такой злой, как пес цепной.

Выпустив воздух, Васильев как будто и сам сдулся: и правда, чего это я? Но усталым и немного грустным тоном ответил:

— А не люблю я вас. Вот — как на духу — терпеть не могу. Всю вашу блатату синелапую. Ладно еще, если кто по-дурничке до «хозяина» залетел, как говорится: «от сохи на время», а всех, кто воровским ходом идет… Веришь, нет ли — терпеть ненавижу!

Теперь уже водила удивленно взглянул на пассажира в зеркало заднего вида и протянул:

— Ишь ты… Как тебя перекорежило-то. Это кто же из «бродяг» тебе так насолил? Или ты из-за этого? — ткнул себе в щеку таксист.

— И из-за этого тоже! — согласился Васильев.

Когда машина подъезжала к дому, где жили Васильевы, Сергей попросил остановить немного загодя: захотелось прогуляться. Скрупулезно отсчитав таксисту все до копейки — по счетчику, он вышел и «напутствовал»:

— Гуляй, бродяга, пока ветер без камней!

Через заднее стекло автомобиля успел заметить, как водила, покрутив головой, сплюнул в боковое и рванул куда подальше от сумасшедшего «мента».

«Бойтесь меня, урки, я злой и страшный Каа!», — усмехнулся про себя Серега, — «Нервишки, что ли, подлечить требуется?».

Васильев осмотрелся. Точнее, осмотрелся сейчас именно Плехов — было интересно. В Тюмени Евгению бывать приходилось, по работе. Но ведь как бывать? Прилетел, вышел из аэропорта Рощино, сел в такси, уехал в гостиницу. Потом от гостиницы, тоже на такси — до места работы. Два-три дня, ладно, пусть — неделю и назад, в Москву. Город видел только из окна машины. А в спальных районах и вовсе не бывал.

Здесь и сейчас строили комплексно. Что это значит? А значит, это, что при планировке рассчитывают, сколько домов сюда войдет, сколько жильцов в них будут жить, а уже от этого — сколько потребуется детских садов, школ, учреждений дополнительного образования. Медицина, опять же: поликлиники, аптеки, больницы даже. Ну и торговые точки: продовольственные, промтоварные. Объекты культуры — Дома и Дворцы культуры, всяческие школы искусств. Сюда же и спорт: спортшколы, стадионы.

«В общем — масса всего. Расчетов, расчетов — „ужос-нах!“. Зато людям комфортно жить было. А потом-то — точечная застройка, когда всем плевать, что тесно будет, что скверы и парки уничтожают, озеленения нет, что спортгородки и детские площадки уходят в небытие. М-да… Долбоебы, сэр!».

Из памяти Васильева-старшего было известно, что и ширина междомовых проездов, а также улиц и площадей рассчитывалась, исходя уже не из комфортности проживания, а из более серьезных и невеселых причин: подготовка к возможной глобальной войне. Улицы и проезды должны были быть отнесены от строений на треть высоты зданий — на случай частичного или полного разрушения города. Транспортные магистрали обязаны работать в любом случае, даже если вокруг одни руины, нельзя терять время на расчистку дорог. Вот и получались в новых городах Союза широченные улицы и площади.

«Количество магазинов и их площади рассчитывались от численности населения: сколько этот магазин сможет обслужить народа, если снабжение будет переведено на нормированные „рельсы“. По карточкам, как в войну. Чтобы и обслужить могли, и ажиотажа лишнего у горожан не создавать: зачем без причин злить и так ошарашенных происходящим людей? Рассчитаны были цифры, население — приписано к тем или иным объектам. Здесь и упомянутые магазины, и медучреждения, и те же бани, кстати!».

«Коммунисты, говорите, были дураки? Ага, ага… Как бы ни так! Дедушка Ленин говорил: 'Социализм — это учет и контроль!». Вот и старались все учесть, предусмотреть, рассчитать. Не всегда получалось правильно — людям свойственно ошибаться, иногда выходило и вовсе — через жопу, ведь головотяпство тоже никто не отменял, но по большей части была проведена огромная работа. Просто немыслимо огромная!

Еще — кстати! Отсюда и прописка людей по месту жительства, ведь как проводить расчет, если не знаешь, сколько людей у тебя живет на территории? А лая-то сколько было у демшизы, сколько визгов и воплей: «ГУЛАГ! Крепостное право! Деспотия и тирания!».

Дебилы, блядь! Самые настоящие идиоты. Но среди этих идиотов — к ворожее не ходи — прятались те, кто прекрасно понимал, зачем вся эта структура создана, и ставил себе цель разрушить ее, парализовать ее работу.

На особый угрожаемый период и на случай начала конфликта было определено, сколько людей должно остаться в каждом городе, чтобы выполнять все предназначенные функции: работа предприятий и организаций, а также их жизнеобеспечение. Остальных: стариков, детей, других людей, которые не были задействованы в производстве — в сельские районы областей. В эвакуацию, чтобы не попали под удары вероятного противника. И здесь тоже — кого, куда и как вывозить, ведь группы эти маломобильны. Далее — куда и как расселять. И опять — расчеты, расчеты, расчеты.

Нет, ребята! Коммунисты были вовсе не дураки. И Правительство Союза думать и работать умело. Не идеально, конечно, но где он, тот идеал? Нет его и никогда не будет. А кивать на Запад — это ума не иметь, либо ничего про тот Запад не знать. Там своих… «В каждой избушке — свои погремушки!». Проблем на Западе хватало своих, и придурков у власти — тоже хватало.

Но ведь пытались же рассказывать людям, что ничего хорошего там, за границей, нет. Пытались, но, видимо, плохо пытались. У «рупоров Перестройки» получилось лучше. Некоторые причины понятны, но… Бесполезно их перечислять: историю с пути не свернешь, она, сцука такая, всегда по-своему в будущее лезет!'.

Все это Васильев-старший знал. Знал, ибо всю жизнь свою — так или иначе — был к этому причастен. На местном уровне, конечно. Поначалу, будучи участковым, сам участвовал в многочисленных мероприятиях-учебах по гражданской обороне, как в милиции, так и на предприятиях, расположенных на его административном участке. Потом, будучи начальником отделения, уже работал в разных комиссиях, составлял разные планы по Единой дислокации постов и маршрутов, расстановке сил и средств. А уж начальником милиции общественной безопасности, сиречь заместителем начальника РОВД, и вовсе был одним из главных исполнителей всех этих планов. Сам начальник РОВД — без вопросов — входил в пятерку лиц, принимающих определенные решения на уровне района.

Только вот Васильев знал и то, что в будущем, имеющиеся и там планы… Как бы сказать помягше… Эти планы под собой мало что имеют. Вот! Пусть будет так. Они должны быть, планы эти? Да. Так они есть, вот они! «Ви хочите их посмотрэть? Извольте!». Только там правды, в этих красиво оформленных стопках бумаг — ни на грош! Ибо нет уже всей той мощи государства, которая была еще в восьмидесятых. Нет той техники — она сгнила, заржавела, разворована, растащена по углам. Нет обученных людей, которые могут, ибо — профессионалы.

«Ха! Подавляющее большинство населения России в будущем — противогаз-то надеть не сумеет!».

Ничего нет. Не совсем, конечно, нет. Какие-то крохи остались, но те, кто помнил, чем могло оперировать государство еще лет тридцать назад… Им оставалось только грустно вздыхать, горько плакать, бессильно материться. Впрочем, те, кто горько плакал или матерился, до этих лет не дожили — сердце не выдержало смотреть на все то блядство, которое «ширилось, множилось и развивалось».

«Да что же такое-то? Чего меня так колбасит последнее время? Я это так психую или это Васильев-старший во мне смог воочию сравнить, убедиться в разнице: того, что было, и того, что стало со страной? М-да… Непонятно!».

Оказалось, что все это время Серега сидел на лавочке возле одного из соседних домов. Сидел и курил, бездумно глядя на окружающую его действительность.

«Блин! Сигарет в пачке „Родопи“ почти не осталось. Сколько же я скурил их, сидя здесь?».

Смеркалось. Ребятишек на улицах давно уже не было, лишь откуда-то издалека доносился смех — молодежь гуляла. Света в окнах домов становилось все больше. Васильев в раздумьях снова посмотрел на пачку сигарет в руке:

«Нет, ну их на хрен. Уже во рту горько от никотина. Да и вообще — надо прекращать так много курить. Поберечь здоровье на будущее. Так что с завтрашнего дня — подъем привычно в шесть часов, интенсивная зарядка… Ну и делами надо будет заняться. Или дембель отгулять, как положено? Х-м-м… А у тебя есть здесь, с кем его гулять? Уехал в пятнадцать лет, почти шесть лет здесь не жил. Кто у тебя из знакомых-то остался? И остался ли вообще? Ладно, решим что-нибудь. Пора домой идти, родакам сдаваться. Сиди, не сиди — идти надо!».

В сумерках Серега неторопливо, слегка помахивая чемоданом, шел по проезду, ведущему к его дому. Дома, в основном кирпичные пятиэтажки, здесь были выстроены колодцами. Четыре дома на границах участка, а в середине — школа, детский сад или еще что-нибудь из социально значимых объектов. В их дворе был именно детский садик.

«Помнится, пятнадцатилетнего Васильева всегда поражал и даже ужасал тот шум, который издавали „спиногрызы“, когда летом их выводили на прогулку на детскую площадку. Зимой-то не так слышно, а летом… Летом балконные двери и форточки открыты, и весь тот визг, крик врывался в квартиру!».

— Убивают их там, что ли? — пробурчал он как-то утром, заходя на кухню, где отпускная мама готовила поздний завтрак для каникулярного сына.

«А ведь это было именно тем летом, когда я сбежал в Свердловск!» — вдруг почему-то вспомнилось очень ярко.

Мама засмеялась и выдвинула свою версию:

— Или они кого-нибудь убивают. Ты только представь, каково это — работать воспитателем в детском саду? Представь — всю жизнь вот в таком шуме.

— Кошмар! — покачал головой Серега, — Святые люди, должно быть, там работают.

Васильев все-таки не удержался: остановился у своего подъезда, потоптался нерешительно и, присев на лавочку, вновь закурил. Искоса поглядывал на окна квартиры на третьем этаже, на свои окна.

«Это кухня, свет приглушенный, наверное, в холле ночник включен. А дальше — моя и брата комната, понятно, что света нет. Зал и спальня родителей выходят окнами на другую сторону дома. Х-м-м… Ладно: сиди, не сиди, а идти надо!».

Также не торопясь, Сергей поднялся по лестнице на третий этаж, остановился перед дверью квартиры. На довольно большой площадке, куда выходило три двери, было сумрачно: то ли мощности лампы в стеклянном плафоне не хватало, то ли так и было задумано, он не знал или не помнил. Хмыкнул, поставил чемодан чуть дальше от дверного проема, чтобы в глаза не бросался, вздохнул пару раз, как будто перед прыжком в воду, и, вдруг разозлившись на самого себя, нажал на кнопку дверного звонка. Через дверь, обклеенную поролоном и затянутую в черную искусственную кожу, перекрещенную, как пулеметными лентами, полосками крепежа, бормашиной зажужжал звонок. Васильев усмехнулся:

«Уж сколько лет мама требует от отца заменить эту дьявольскую машинку, а тот, посмеиваясь, утверждает, что так звонок поневоле не пропустишь, услышишь даже во сне!».

Послышались приглушенные шаги…

«Батя. Точно — батя. У мамы шаги легкие, я бы не услышал. Хорошо, что он не в командировке, мне проще будет. А чем проще? Не знаю, но с батей мне всегда проще было!».

Васильев успел надвинуть козырек фуражки пониже, прежде чем дверь открылась, и, четко вскинув руку к виску, понизив голос до баска:

— Добрый вечер! Сержант Васильев. Проверка паспортного режима.

Отец, в первый момент не разглядевший в полумраке Сергея, удивился:

— Паспортного режима?

Из зала донесся голос матери:

— Коля, кто там?

Чуть повернув голову, батя с некоторой досадой ответил:

— Да говорят какая-то проверка паспортного режима. Сержант пришел…

Потом, как будто прозревая, отец, вглядываясь в тень из-под фуражки, переспросил:

— Как вы говорите, ваша фамилия?

А потом… Ну что тут сказать? Кто проходил через такое, знает, что словами это не описать: чувства, эмоции, вдруг возникшую мокроту в глазах. Смех отца, вскрики матери, обцелованные щеки, отбитые ударами плечи…

Серега, через некоторое время придя в себя, обнаружился в холле, с фуражкой набекрень, с повисшей на одном плече мамой, с другой стороны — все еще тискающим сына отцом.

— Ой! Извините, а мы уж думали, у вас случилось что… — с площадки в квартиру смотрела незнакомая женщина, через плечо которой с любопытством выглядывала девичья мордашка.

— Сын! Сын из армии вернулся! — пожалуй, громче, чем было необходимо, возвестил батя.

— Ты посмотри-ка… — ахнула женщина, — Тогда поздравляем вас. Радость-то какая!

Потом он с родителями, все еще не желающими выпускать из рук сына, ввалились на кухню. Здесь уж расселись, по-прежнему ошарашенные.

«Ну и чего ты боялся? Вон как тебя встретили. Как положено встретили, как любимого сына! Нет, ну с батей-то все ясно, а вот мама… М-да… Видно, и у нее бывают такие вот моменты просветления, когда через броню холодной, вредной стервы, вдруг проглядывает что-то человеческое и теплое, женское, материнское. Ладно, поживем, увидим!».

— Сын! Я не понял, а почему ты в милицейской форме? — очухался наконец отец.

— Так я же и служил в милиции, — хмыкнул Сергей.

— Как в милиции? Ты же писал, что во внутренних войсках.

— Нет, батя. Ты, видно, не понял: я писал, что служу в милицейском батальоне. А такие подразделения относятся к внутренним войскам, это — да.

— Ой, да ладно вам! — всплеснула руками мать, — Сережка! Ты же, наверное, есть хочешь? Сейчас я… Я же толком ничего не готовила, так только… Вот котлеты есть, вот пюрешка. Коля, не сиди — принеси с лоджии огурцы и помидоры.

У Клавдии Сергеевны Васильевой имелась и хорошая черта: она была очень неплохой кухаркой. Готовила, правда, редко и только самое необходимое, нечасто баловала родных изысками. Но готовить умела, не отнять. Видимо, это с детства и юности повелось: «казахстанские казачки» вкусно поесть любили, вот и обучилась в свое время девчонка. Поэтому, услышав про котлеты, Серега поневоле издал утробный звук брюхом, отчего изрядно смутился. К тому же и батя расхохотался:

— Солдат — он всегда ест, ежели не спит!

— Мне бы сначала в душ… — поправил порядок действий Васильев-младший.

— Правильно! — уже начав суетиться, кивнула мать, — Вот пока ты в душ ходишь, я и приготовлю все на стол. Погоди-ка… А у тебя есть во что переодеться?

— Ну… — пожал плечами сын, — «трикошки» есть. Правда, я в них сутки в поезде ехал.

— Коля! — вот сейчас тон матери был прежним, каким помнил его Сергей, — Коля, не сиди сиднем. Посмотри, во что сыну переодеться можно. В шкафу… Может, Иваново что осталось. Или у себя посмотри, у тебя точно что-нибудь будет. Так… Форму… Форму в шкаф, на плечики!

Васильеву это все явственно напомнило службу: приказы четкие, недвусмысленные, препирательств не предполагающие!

Вдруг Клавдия Сергеевна застыла в ступоре, потом отмерла и заголосила:

— Коля! Коля! Николай! А ну-ка, иди сюда!

Отец, вышедший из кухни, был вынужден резво вернуться:

— Что случилось? Клава, ты чего?

А женщина, замерев на месте, ткнула пальцев в сторону сына:

— Сергей! Это чего это у тебя на щеке?

«Началось!» — с тоской подумал парень.

— Да это… — машинально потер пальцами шрам, — Это у нас учения были. По лесу бегали, вот я на сучок и наткнулся.

— Ничего себе — наткнулся! Как без глаза-то не остался⁈ Без глаза… — мать внимательно разглядывала сына, — А с глазами у тебя что?

— А что у меня с глазами? — попытался «съехать» с темы Серега.

— Так это… Разные они у тебя: один зеленый, а другой — голубой. Раньше же серые были. Вроде бы…

— Ах, это… Это, мама, сейчас так модно, — отшутился сын.

Отец растерянно топтался рядом:

— Смотри-ка ты… А я сразу-то и не заметил: ни шрама, ни цвета глаз.

— А ты, Коля, когда-нибудь и что-нибудь в жизни замечал? — теперь голос хозяйки сочился ехидством, — У тебя жену умыкнут, так ты и того не заметишь. Или помру я в одночасье, так тоже… Пока соседи не скажут…

— Ну чего ты начинаешь, Клава? Вон радость какая — Серега домой вернулся, а ты снова-понова!

Но женщина уже переключилась на сына:

— Так, Сережа… Что с глазами? И шутки мне тут не шути!

— Да… Бывает, — недовольно дернул уголком рта парень.

Видя, что так просто не отделаться, Серега выложил одобренную Особым отделом округа версию:

— Дорожное у нас было. Ну, в смысле — происшествие. Везли мы как-то белье в прачечную, на нашем «зилке». А тут какой-то «крендель» на «газике» нам вбок втерся. Я о борт машины башкой и ударился. Но ничего страшного, как видите — жив, здоров и невредим. А врачи сказали, что такое бывает, дескать, от ударов головой цвет глаз меняется. Гетерохромия называется. Редкое дело, но случается.

— Господи! — всплеснула руками мать, — Редкое дело, он говорит! А ведь я говорила, я предлагала, когда еще… На кой черт тебе нужна была эта армия? Учился бы сейчас в институте…

— Ты, Клава, не права! — рубанул кулаком отец, — И тогда была неправа, и сейчас — тоже. Вот сама посмотри: уходил мальчишка, а вернулся — мужчина! Армия…

Но что именно: «армия» бате мама договорить не дала:

— А я когда у вас права бываю? Я всегда у вас неправа. Сыну вздумалось — он в тот дурацкий техникум уехал, потом вздумалось — он в армию ушел. Сам — тоже… Мотается по всем Северам, как молодой кобелишка за сучками. Уже главный инженер такого предприятия, а все никак не успокоится…

«Понятно теперь, почему Серега из дома „сдриснул“? Вот то-то же!».