«Все-таки не зря я принялся гонять весь взвод, без разбору. Не зря!».

Когда есть чем заняться, время течет стремительно: не успели встретить Первомай, и вот уже День Победы на носу. И снова — глажка и чистка формы, проверки и проверки. Строевые, опять же. Благо еще, что батальон на парад не привлекали, ограничивались оцеплением и охраной общественного порядка.

Новый ротный, до недавнего времени — взводный-раз второй роты, немного не рассчитал: и построение на проверку формы одежды начал раньше и закончил быстрее, потому, чтобы «зольдатен» не разбредались по расположению, согнал всех задействованных на мероприятие в ленинскую комнату: «сидеть здесь и не чирикать!».

От нечего делать, Васильев взял гитару, начал что-то наигрывать, не что-то конкретное, а так — сам не зная что.

— Давай, Серега, сбацай че-нить! — оживился Старостин, — Новое что-нибудь.

«Новое? Х-м-м… Новое!».

Вступление. Нарочито дворовое, на трех аккордах.

Когда отзвенел последний аккорд, со «взлетки» от входа в роту послышался ор дневального:

— Рота! Выходи строиться!

Сергей отложил гитару и со всеми вместе пошел на выход.

— Как же я тебя проглядел, гаденыш ты этакий! — задумчиво пробурчал вдруг оказавшийся рядом замполит, — Ведь два года отслужил и даже ни гу-гу. А ведь и самодеятельность, и конкурсы разные были. Ну, Васильев… Ну…

Впрочем, довольно пухлый кулачок замполита, которым он потряс у лица Васильева, смотрелся не грозно, а забавно.

— Сам не понимаю, тащ майор! — скрыв улыбку, пожал плечами парень, — Как прорвало, ей-богу.

— Ей-богу, говоришь… Ну-ну, прорвало у него! — замполит был хмур.

«Да и пусть… Писарчук штабной шепнул, что дней через десять партии начнут формировать. Дембель, мать его, дембель!».

Честно говоря, парад войск Кемеровского гарнизона Васильева не вдохновил. Это не «кремлевские» войска, выучка не та, и огрехи были видны невооруженным глазом. Мелькнула мысль, что их батальон, погоняй его немного, показал бы куда лучшее торжественное прохождение. Что еще? Еще обратило на себя внимание множество мужчин с орденами и медалями.

«А что ты хотел? Прошло всего-то тридцать лет после войны, большинство ветеранов еще живы. Да им лет сейчас чуть больше пятидесяти — еще вполне крепкие мужики. Ну, те из них, кто не инвалиды!».

Еще удивило свое двойственное отношение к повсюду звучащим военным маршам и песням о войне. Если некоторые воздействовали, как и было задумано: вызывая щемящие в груди чувства или же поднимая волну воодушевления; то другие… Другие скорее вызывали вопросы:

«Если надо — повторим… Нет, понятно, что постановка всей Европы в позу пьющего оленя сама по себе внушает, да, но… Двадцать семь миллионов погибших — с этим как? Тоже повторим? То, что происходило с сорок первого по сорок пятый, было войной на выживание. Выживание всего и всех: государства, страны, людей, ее населяющих. Это была самая настоящая бойня, и цель ее понятна: выжить любой ценой, и тогда, в тех условиях никакая цена не казалась чрезмерной. Но сейчас-то… Сейчас, зачем эти „понты колотить“? Это что за глупость? И куда смотрит тот же ГлавПУР и прочие Политбюро? Зачем тиражировать эту дурь? Здесь, как мне кажется, гораздо лучше подходит песня „Хотят ли русские войны“. Да много хороших песен, много… А эта прямо уши режет. Вот спросить бы у этих ветеранов: хотели бы они, чтобы сейчас их дети и внуки прошли через то, что прошли они. Думаю, ответ понятен. Но спрашивать сейчас такое… Полагаю, чревато. Ладно, живем дальше!».

Когда после торжественных мероприятий часть личного состава отбирали для патрулирования скверов и площадей центра города, Васильев вызвался сам, да еще и Старостина пихнул под бок:

— Прогуляемся. Надоело в располаге неделями сидеть.

Приятель с воодушевлением согласился: празднично, народу — толпы, девчонки, опять же.

— У тебя деньжата есть? А то жрать уже начинает хотеться. По пирожкам бы, а? — негромко спросил Михаил.

От той сотни, что присылал на дембель батя, Васильев потратил уже большую часть: посылок с формой, отправляемых через прапорщика Мурзина, оказалось неожиданно много. Много — это не десять и не двадцать, а пять штук, и еще нужно было упаковать после всех праздников парадку. Серега прикинул что-то к чему-то и кивнул:

— На пирожки и газировку хватит. Даже на мороженое есть, если ты, конечно, не решишь угощать всех симпатичных девчонок в округе.

Пройдя по маршруту патрулирования — а Васильев со Старостиным, как старослужащие выбрали для себя в виде привилегии Центральный парк — они углядели ларек с выпечкой. Аккуратно, дабы не обляпаться, перекусили горячими пирожками с ливером, запили газировкой.

— Жить стало лучше, жить стало веселее! — довольно вытирая руки платком, пробурчал Сергей.

— Жить хорошо, а хорошо жить — еще лучше! — подхватил Старостин, вызвав улыбки в очереди: известная комедия быстро завоевала и прочно удерживала сердца людей.

Когда отошли от ларька, приятель спросил Васильева, проводив взглядом парочку очень симпатичных девушек:

— А тебе кто больше нравится: Наталья Селезнева или Наталья Варлей?

Васильев хмыкнул, постарался представить упомянутых красоток советского кино:

— Как сказать… Они разные, но обе красивые. По-разному красивые. Тут так сразу не скажешь, тут пробовать надо!

Старостин расхохотался:

— Губа не дура, попробовать этих красавиц.

— Да ладно тебе… Это я так… Вон вокруг сколько женщин красивых, они-то куда ближе тех актрис.

Потом Васильев углядел на одной из площадок парка разместившийся здесь оркестр. Музыка не звучала: то ли перерыв у артистов был, то ли и вовсе пока не начинали. Пара молодых милиционеров направилась к музыкантам, тем более что те тоже были облачены в милицейскую форму.

— Это оркестр УВД, — догадался Старостин, на что Васильев кивнул: это было понятно.

— Вы что-то хотели, товарищи сержанты, — спросил пожилой уже старшина-аккордеонист.

— Да нет… Просто хотели узнать: у вас перерыв или вы еще не начинали? — ибо окончанием выступления не пахло, в противном случае все имущество ансамбля уже грузилось бы.

— Перерыв у нас… Вот народ и разбежался, кто в туалет, а кто перекусить, — пояснил старшина, — Главное, чтобы кое-кто не сильно «накушался».

Последнее он пробурчал негромко, но парни услышали и засмеялись:

— А что — бывает? — улыбаясь, поинтересовался Сергей.

— Мы, знаете ли, люди творческие, а потому склонны к некоторым излишествам. Иногда, — признал очевидное «аккордеон».

Васильев знал, что ансамбли, подобные этому, комплектуются вовсе не штатными сотрудниками милиции. Обычные музыканты, вольнонаемные, надевающие форму только на выступления, дабы подчеркнуть принадлежность. Ну и дисциплина у них, соответственно, гражданская.

— А можно, пока вы не начали выступление, гитарой воспользоваться? — вдруг мелькнула мысль у Сергея.

Старшина с сомнением посмотрел на парня, пожевал губами и, видимо, не найдя повода отказать, разрешил:

— Только аккуратно, а то Андрей вернется и будет нам с тобой на орехи, — потом, решив сгладить недоверие шуткой, а может и просто «подъелдыкнуть», «аккордеон» с наигранным уважением спросил:

— Что будете исполнять, маэстро?

— Так… Ранее неизвестное широкой публике, — небрежно поддал интриги Сергей.

Старшина улыбнулся и признал:

— Нормально ответил. Прошу…

И повел рукой в сторону инструмента. Васильев взял гитару:

— Х-м-м… «Музима Резоната». Однако! Уважаю, очень даже неплохой инструмент, — и пояснил вопросительно посмотревшему старшине, — У меня дома «Кремона».

Потом проверил строй гитары: настроена она была очень неплохо, грамотно.

«Поправить бы чуть-чуть, но хозяин делал под себя, потому не будем ничего портить!».

И-и-и…

Краем глаза Васильев видел, как оживился Старостин, начал притопывать ногой, как удивленно уставился на него «аккордеон».

Подтянулись сюда и оставшиеся поначалу равнодушными немногочисленные музыканты ансамбля. Даже гуляющие начали останавливаться, заинтересованные пением Сергея. Но тот на все это внимания не обращал, полностью уйдя в песню:

Подняв наконец-то взгляд, Сергей с улыбкой заметил, как вокруг уже собралась приличная группа людей, которые поддерживали певца, хлопая и пританцовывая.

«А Старостин-то — каков говнюк, уже пристроился к каким-то трем девицам и вовсю что-то нашептывает им на ушки!».

Когда Сергей закончил петь, ему бурно захлопали нечаянные слушатели, а «аккордеон» признал:

— Неплохо спел, очень неплохо. А что это за песня такая — никогда ее раньше не слышал.

— А я не знаю, — пожал плечами Васильев, — Может быть, народная?

— Ну-ну… — усомнился старшина, потом осмотрелся, глянул на часы и спросил:

— А еще чего знаешь?

— «Махнем не глядя», может быть… Поддержите? — кивнул Серега на аккордеон.

— Давай попробуем, — кивнул музыкант, — Ты начинай, а я подхвачу.

Васильев повернулся к зрителям:

— Дорогие друзья! Сейчас прозвучит песня «Махнем не глядя». Музыка Баснера, слова Матусовского…

Откуда все это Васильев, да и Плехов тоже, знал? Ну так… Одна из самых хороших песен о войне!

Старостин на Сергея обиделся. Сильно обиделся. Во-первых, за то, что Серега опять «выступил» «на весь рубель». А раньше-то, раньше — представлялся, ишак бухарский, что и играть толком не умеет. И песен этих самых никому не показывал! Резоны Васильева, что всего-то одну песню и не показывал, Старостин отмел, рубанув рукой:

— А в роте, в каптерке — кто песни пел? Те я тоже не знал!

Во-вторых, обиделся Миха еще и за то, что Васильев отказался «забить стрелку» с теми девчонками, что были в парке. Девицы-то, после устроенного приятелем концерта, были согласные, а сам Васильев, скотина такая, вдруг заупрямился и — ни в какую! «Перспективы, видите ли, он не видит!».

Серега, возвращаясь в часть, усмехался, отворачиваясь в сторонку: Старостин частенько обижался на него, но — ничего, через пару-тройку часов об обиде Миха забудет. Это точно, проверено не раз за эти два года.

«Ладно! Это все неважное, потому как временное. Хотя Мишка Старостин парень неглупый, честный, товарищ хороший и не трус. Жаль будет расставаться, но здесь ничего не попишешь!».

Васильев решил подумать о делах более близких и, с некоторых сторон, довольно приятных: а что поделаешь, если аскетом не был ни Серега, ни сновидец Евгений Плехов. То есть, подумать он решил о деньгах.

«Деньги, деньги-дребеденьги». «А без денег жизнь плохая, не годится никуда!». То есть, деньги в перспективе у меня будут. Причем — в недалекой перспективе. Х-м-м… А они точно там есть, деньги эти? А ну как эта версия сна… Или реальности — кто это поймет? Вдруг здесь все по-другому: и денег тех нет, и дома того, где жил тот самоубийца, нет и вообще…'.

Что «вообще», Плехов старался не думать: без денег будет грустно.

«Потому считаем, что они там есть. Есть и все тут!».

А вот если они есть, то — что? Деньги это большие, просто шальные какие-то деньги. В будущем-то они превратятся в кучку никому не нужных бумажек, сейчас же…

«Они же по факту украдены, не так ли? То есть, они есть предмет преступного умысла, выражаясь юридическим языком. А нашедший их… Нашедший их обязан сдать все до копейки государству в лице все того же органа внутренних дел. И тогда — возможно — честный гражданин получит грамоту. Почетную. А понечетную? Х-м-м… Нет, ну я бы, на месте оперов из розыска, тоже помытарил честного малого на предмет 'умыкания» части найденного. Возможно же такое? А почему — нет? Вполне возможно. Никто же точно не знает, сколько смог украсть за годы своей противоправной деятельности заготовитель-самоубийца. Значит, предполагай как можно большую сумму, дабы не ошибиться и не стать лохом. А лохи, как известно, в «уголовке» не работают. Случаются там молодые и зеленые, но стоит только опериться молодому оперу — все, лоха можете искать в другом месте. То есть, не выкрутив из «честного парня» ни хрена, своим вниманием «сыскари» его в будущем не оставят, приглядывать будут. Не Корейкой же жить всю жизнь! На кой хрен тогда вообще нужны эти деньги?

Еще что интересно… Насколько я знаю, денежная реформа прошла в конце пятидесятых — начале шестидесятых. Банкноты нового образца печатались с «шисят первого». То есть, заготовитель наворовал все это за десять лет? Однако! Хотя может быть, он просто удачно поменял ранее украденное на новые деньги? Возможно. Получается, человек был весьма продуманный и довольно смелый. Продуманный и смелый шизофреник? Если у него «кукуха» текла, то кто он? Шизофреник. А почему, собственно, нет? Вполне такое может быть. Как-то рассказывал Васильеву кировский врач-психиатр об уловках своих пациентов. За рюмкой чая рассказывал, да. Там такие страсти были, у психов этих! Хотя врач рассказывал смешно. Он вообще интересный человек был, этот Палыч. Интересный и юморной. Уехал потом куда-то на Юг.

Так вот… Что делать с этими деньгами? Сдавать — не вариант, вообще. Пользоваться. Но пользоваться с умом, понемногу и не торопясь. Вариант: «Пошью костюм с отливом, и — в Сочи!» не для нас.

А понемногу — это сколько? По сотне в месяц дополнительных затрат? Получается — на двадцать лет жизни, аж до самых девяностых. А на кой хрен мне в девяностых эти деньги? Вот то-то же.

У Сереги есть одна лазейка, которая окружающим будет казаться логичной и вполне понятной. Лазейка называется «мама и папа». У бати-то зарплата — очень даже! Спросило как-то чадо отца напрямую… Это когда Серега уже учился в техникуме, приехал на каникулы, а родители в очередной раз попытались «выпрямить» сыночке жизненный путь. Батя, как помнится, тогда пожал плечами и довольно доходчиво рассказал:

— Оклад у меня четыреста. Ну, около того. Но! Ежемесячные премии добавляют почти столько же. Не забывай, что мотаюсь я по всему тюменскому Северу, «полярки», значит, капают. Потом — квартальная премия. Она подчас до трех окладов доходит. Потом — годовая. Сколько у меня годовая премия, я тебе говорить не буду, — засмеялся отец, — А то еще друзьям-знакомым расскажешь, а зачем мне эти сплетни. Не надо лишний раз искушать людей!'.

Васильев знал, что к концу восьмидесятых у родителей на книжке было… А сколько было — он и понятия не имел. Но немало, если батя с начала Перестройки начал строить дом в Краснодарском крае, на побережье.

«Дом этот потом брательнику перешел, полюбовно так решили братья Васильевы!».

Так что некоторые ссылки на родителей — нечасто и неконкретно — можно делать. Дескать, помогают мама с папой. Понемногу. На молочишко!

О том, что это произойдет, Васильев знал — в памяти Васильева-старшего запечатлелось. Что «это»? А вот это самое торжественное построение. Подробностей не помнил — это правда, но в целом… Потому был предельно сдержан, даже казался отстраненно-равнодушным. С того, черт бы его побрал, штурма прошло уже за малым не два месяца, и вот наконец командование созрело. Или ждало отмашки из Москвы, поступления всех нужных документов и прочего? Да бог весть!

Батальон был построен на плацу поротно, в парадках. Присутствовало и какое-то чужое начальство, из немалых. Даже начальник УВД области прикатил: не хухры-мухры, а цельный генерал! Сначала, как водится, двинули речь о несокрушимости и отваге, о мужестве и взаимовыручке, о товарищеском плече и самопожертвовании.

«Это я так ерничаю про себя, чтобы не впасть в душевный трепет. А то и впрямь что-то внутри вскипает и зовет отдать свою молодую жизнь за… А за что ее отдавать — непонятно. Вон как мои боевые товарищи прониклись-то: у стоявшего рядом Старостина аж желваки по щекам заиграли, и румянец какой-то нездоровый выступил!».

В общем, проверка по результатам действий батальона при пресечении и подавлении бунта в СИЗО проведена полностью. Было принято соломоново решение: некоторых командиров, которых назначили виновными — раскассировать по городам и весям, а личный состав… А личный состав здесь при чем? Было решено личный состав наградить, так сказать, по-отечески.

«Слуга царю, отец солдатам!», ага. Вот слуги царю и показывают сейчас, какие они отцы солдатам. Ладно, это опять из меня ненужное ехидство поперло!'.

Первым делом до военнослужащих было доведено, что:

«За смелость и мужество, проявленные при исполнении служебного долга Власова Вадима Викторовича наградить государственной наградой — медалью „За боевые заслуги“ (посмертно)!».

— … почтить минутой молчания! — донеслось как будто сквозь вату, вдруг возникшую в ушах Васильева, и он с секундным опозданием сорвал с головы фуражку и пристроил ее на сгиб левой руки.

Потом, после неловкой паузы началось более спокойное и приятное действо: вручение наград.

— Сержант Васильев! — послышалась команда от трибуны.

— Я! — рявкнул в ответ Серега, как показалось — совсем уж оглушительно.

Отход-подход, все дела… И вот уже в руках сержанта коробочка и удостоверение к медали «За отличную службу по охране общественного порядка».

«Очень даже не кисло, очень даже! Большинство „ментов“ о такой и не мечтают. До самой пенсии хрен выслужишь!».

Потом были поздравления, обнимашки и прочие похлопывания по плечам и спинам. Старостин, которому вручили ценный подарок — часы «Ракета» в позолоченном корпусе, был вне себя от радости, все разглядывал и не мог налюбоваться на сей хронометр.

— Покруче твоих будут! — пихнул Сергея вбок приятель.

— А чего — мои? Мои простенькие совсем, — часы Сергею дарил отец на пятнадцатилетие, а потому не заморачивался особо: ни к чему подростку дорогой девайс, как сказали бы в будущем.

Старостину особо потрафило то, что до настоящего момента часов у него не было, и он сильно завидовал Васильеву. Медаль же парня совсем не прельстила: ну медаль и медаль, чего там? Тем более что не боевая, а именно милицейская. Такая и не на слуху вовсе, даже не похвастаешься ненароком — кто ее знает-то?

Потом был праздничный обед, где Васильева заставили прикрепить награду к парадному кителю. Оглядев себя в зеркале в фойе столовой, Серега решил:

«А чего? Очень даже неплохо смотрится. Именно что все неплохо смотрится. И сержант этот в зеркале: в парадной форме, высокий, широкоплечий и поджарый, с брутальным шрамом на мужественной морде лица, и медаль на груди „героя“. Волосы светлые, в короткий ежик стриженные, глаза… Глаза странноватые: один зеленый, другой голубой. Парни уже обсмеяли: кто-то вспомнил, что у чертей такие должны быть. Губы только вот несколько пухловатые — их в нитку не вытянешь, не покажешь суровость и неотвратимость наказания. А вот нос тот доктор и впрямь сделал мне классно: почти ровный, только на переносице хрящи чуть проступают. Немного великоватый „шнобель“ получился, но лучше уж так, чем искривленное невесть что. Нет, нормальный такой парняга этот Серега Васильев, девкам такие должны нравиться. Ладно, это мы уже вскорости увидим: кому там и что нравится!».

А вечером в каптерке Сергей вновь заставил Старостина злиться и возмущаться:

«Ну каких, право-слово, „сундуков“? „Сундуки“ — это по-флотски — мичмана. А если мичмана, то и не генералы должны быть, а адмиралы. В общем, поправил песню!».