После довольно продолжительного разглядывания проходивших мимо девиц и женщин, Васильев сделал вывод:

«В целом — неплохо, вполне себе… А вон те две дамочки лет двадцати пяти — очень даже! Модницы, одеты со вкусом, с макияжем — без перебора и фигуры… Ну, судя по стройным ножкам, очень даже ничего. Правда, с поправкой на здешние стандарты красоты!».

По регулярному обсуждению товарищей по оружию, памяти Васильева-младшего, Сергей понял, что сейчас «в тренде» красотки… Как бы это… С полпинка определение не вытанцовывалось. В теле, в общем! Это не значило, что здесь боготворят или исходят слюной по пышечкам, вовсе нет. Но девушка должна иметь попу и грудь, в представлениях «аборигенов».

«Песочные часы?» — подумалось сновидцу, но опять же — нет. «Песочные часы» — этот вид фигуры был в моде в шестидесятые вроде бы. А сейчас… В общем, чтобы было за что подержаться. Худые не считаются красивыми, но и толстые тоже не в чести.

«Хотя по последним, то есть по пышкам: во взводе есть явные любители таких пропорций. Причем любители таковых не в количестве единичных особей, это точно!».

Сам же Васильев… А здесь Серега удивил Плехова, очень удивил: парень был всеяден. То есть, для него и худышки были симпатичны — некоторые из них, по крайней мере; но и от пышек Васильев не отмахивался.

«Х-а-а! То есть, все, что шевелится? Однако!».

Здесь Плехов явно передергивал: предпочтения все же у Сергея были. Нравились тому высокие, спортивные девушки. Причем, как имелось в памяти, даже девицы, ростом выше самого Васильева — что уже было нонсенсом, вспоминая его метр восемьдесят четыре, не отторгались парнем.

«В общем, не комплексовал Серега, даже и не думал. И это — правильно. Чего там рослых дам стесняться? Когда в койку лягут — все одинакового роста. В смысле, что технологически совпадают полностью!».

Да и вторая супруга Васильева, Галина, роста была явно выше стандартов конца семидесятых — начала восьмидесятых. Сто семьдесят девять, не хухры-мухры! Однако своей жены даже на высоких каблуках Сергей не стеснялся, не считал должным. А учитывая ее фигуру тренера по конькобежному спорту, с развитыми бедрами и крепкими, полными, мускулистыми ногами… Нет, Сергей свою жену любил.

«Или как это назвать? Когда мужчина сначала женщину вожделеет, потом просто желает, потом… Потом относится к ней с нежностью. А потом — с уважением. Это любовь или нет?».

А то, что периодически все-таки изменял ей, так это… Дело житейское.

«Хороший левак укрепляет брак!».

«Пошло, конечно, но имеет право на существование, что-то в этом есть. Некие крупицы истины, так скажем!».

Влечение к рослым женщинам, наверное, стоило искать в прежней жизни Васильева-младшего: была у него в техникуме связь с подобной девицей. Причем девица была старше него почти на три года и выбрала парня сама. Именно выбрала, как бы цинично это ни звучало.

Когда Сергей перешел на второй курсе, Инга поступила в их техникум. За плечами у нее уже было медицинское училище. Очень неплохая лыжница, решила пойти по спортивной медицине: папа ее был спортивным чиновником средней руки в Латвии. Для поступления в Лесгафта, чтобы получить какие-то льготы, девушке требовалось достичь неких результатов в спорте. Вот и оказалась Инга Апинис в Свердловске. Почему в Свердловске? Девушка решила выйти из-под плотной опеки родителей, попробовать самостоятельности.

Целеустремленная и неглупая, с практичным складом ума, она очаровала Сергея своей прибалтийской красотой. Надо отдать должное: Инга сразу расставила все точки над «и», заявив, что ни про какое замужество и речи не идет. Так что — никакой «любови», только чувственные отношения, в смысле — секс. Ну и поддержка, конечно, ибо первое время красавица-блондинка пребывала не в своей тарелке, улетев из родительского гнездышка на «далекий и дикий» Урал. А Серега к тому времени уже смог себя поставить в «технаре», так что подставил свое хоть и юное, но вполне крепкое плечо девчонке.

«Угу… Так вот, Инга была высокой. Даже по меркам спортивного учебного заведения, где имелась масса девчонок неординарного роста: волейболистки и баскетболистки. Поначалу она заметно возвышалась над Сергеем, но потом они сравнялись, а к выпуску он был уже выше нее!».

Серега остался благодарен латышке за свое явное «обтесывание» с точки зрения знаний, навыков и культуры. В том числе и в постельных делах: девушка была продвинута в этой области.

«Да со всех точек зрения она на него повлияла благоприятно. Правда, добавился некоторый цинизм, но и это в определенной степени пошло на пользу!».

Их расставание было для парня все же болезненным: ему предстояла армия, «ей в другую сторону». Однако, будучи исподволь подготовленным подружкой, смог пережить и это.

«Так-так-так… А вот это мне совсем не нравится!».

Кроме разглядывания девушек и женщин, Васильев уделял внимание и мужской части публики, фланирующей по проспекту. Но с другими мыслями: он просто оценивал, как и во что одеты люди, как ведут себя, как общаются. Парни и молодые мужчины, за редким исключением носили длинные волосы — эдакие «битлы» на минималках.

«Нам такого не надь!».

Не нравились Сергею и другие атрибуты нынешней мужской моды: усы, в том числе — подковообразные, а также бакенбарды.

«Гусары, мать их етить! Нет, такой хоккей нам не нужен!».

Васильев в прошлой жизни на какое-то время тоже увлекся этой модой, но сейчас Плехов был твердо уверен: не бывать сему! Никаких усов и, тем более, бакенбардов.

Опять же — брюки-клеш, доходящие подчас до абсурдных, буквально клоунских размеров. А уж их расцветка — это что-то с чем-то!

«Башмаки с тупыми, чуть закругленными носками, толстыми подошвами и явно подбитыми, наращенными каблуками — это зачем? Что это за „копыта“ такие? Рубахи с длиннющими воротниками „ослиные уши“, про расцветку рубах стоит вовсе умолчать. „Вырви глаз“ — так это вроде бы называется. Что это за стайки „бременских музыкантов“? Нет, мне только классику, а не это вот все!».

А потом началась демонстрация, и мимо оцепления потекла густая, широкая, казалось бы — бесконечная река разных предприятий, учреждений, учебных заведений. На пару со Старостиным он нашел себе занятие: не размахивая руками и не привлекая к себе внимания со стороны командиров, переглядываться с симпатичными демонстрантками, некоторым даже подмигивать и негромко обсуждать с приятелем стати красоток.

Плехов отметил для себя, что люди, в массе своей, настроены очень доброжелательно, были веселы и оживленны. Это был действительно праздник, а не та вынужденная рутина и «обязаловка», про которую талдычили в реальности критично настроенные отечественные «общечеловеки и либералы».

С середины апреля по городу прошли многочисленные субботники…

«Х-м-м… А я раньше думал, что субботники проводились только в день рождения Ленина!».

По итогу которых город стал значительно чище и благоустроеннее. Зелени, правда, еще почти не было, но то такое: Сибирь все-таки, позднее будет куда симпатичнее. В батальоне тоже две недели все скребли, мыли, чистили, красили и подбеливали — чтобы все блестело, как у кота яйца!

'А город-то в целом откровенно сероват, яркости в нем сейчас не хватает, с будущей реальностью не сравнить. Хотя там тоже — с рекламой, тупой и навязчивой, явный перебор. Здесь лишь многочисленные транспаранты с лозунгами заменяют и расцветку, и рекламу. Х-м-м… Мне вот интересно: а на кой хрен их так много, транспарантов этих? Призывы всяческие, цитаты из основоположников… Неужели власти не понимают, что все это уже давно приелось, что люди и внимания на них не обращают? А чтобы прочитать и вникнуть, а уж тем более — заинтересоваться, обратиться к первоисточнику — это даже не смешно. И вдалбливание в головы студентам и учащимся истории партии — это зачем? Начетничество в самом его неприглядном виде. А мы еще спорим — что послужило причиной развалу Союза! Да вот это и послужило. Нет, не главной причиной, но одной из основных, как мне кажется. Когда идея замыливается, когда она становится рутиной, сводящей скукой челюсти…

«Словно девка, брошенная в полк!».

Здесь поэт, конечно, соврал: следствие намеренно перепутал с причиной. Хорошая девка в приличном полку, безотказная как трехлинейка, опытная и неглупая, она же как сыр в масле кататься будет. Ее на руках носить будут, а не затрут до состояния полной профнепригодности. А здесь именно так и получилось: затерли, затаскали и выбросили за ненадобностью — надоела, мерзкая и страшная старуха! И кто все это проделывает? Да верхушка партии и проделывает. Нет, я не думаю, что все из ЦК… Или что у них сейчас за верхушку считается? Что все из ЦК — явные враги и вредители. Там больше приспособленцев, откровенных попутчиков… А кто про попутчиков говорил — Ленин? Не помню. А ведь надо помнить, знать надо: ты ведь сейчас, Серега Васильев, комсомолец, а потому — должен. Ну, хотя бы в общих чертах. Так вот… Ага, попутчики. Нет, враги тоже наверняка есть — как без них-то? Они всегда и везде есть не только в СССР, но и в других странах. Вон, Маккарти и прочие Гуверы в США, они не марксисты-начетчики, они знали, что делали — врагов искореняли, как раз-таки коммунистов и им сочувствующих. Так что и в СССР, даже в самой его верхушке, наверняка есть либо явные «засланцы», либо агенты влияния. Да вон, этот… Как его там? Яковлев, вроде бы? Да и прочие, фамилии даже перечислять устанешь. Но здесь, как мне кажется, другое: здесь дураки делают гораздо больше вреда, чем явные враги. Возьми того же главного идеолога страны… Х-м-м… Андрей Суслов? Не… Андрей это вроде бы кто-то другой, режиссер, что ли, какой-то… Михаил? Точно — Михаил Суслов! Идеолог, мать его ети. Засушил на хрен весь марксизм-ленинизм, на корню уничтожил даже небольшие ростки чего-то нового: мыслей, предложений, споров, нарождавшейся философии. Идиот? Похоже, да. Но как явный идиот достиг таких вершин? И даже показной его аскетизм, и неприятие стяжательства его ничуть не извиняют: ты-то аскет, часть зарплаты своей отдаешь на благотворительность, а рядом с тобой — кто? Тот же Дзержинский вел себя более умно: сам аскет, но и меры предпринимал к прочим, аскезу не принявшим. Суслов… Суслов. Да не думаю я, что он один там такой «пыльным мешком ударенный». В общем, хреново как-то все в королевстве Датском. Сейчас престарелые, выжившие из ума старцы, которым на смену придут откровенные воры и предатели. И мне чего — как тому хлопцу из Ламанчи бросаться на все эти «мельницы» с ножиком наперевес? Ага, нашли дурака. Тут даже не пережуют и выплюнут, тут просто походя раздавят подошвой, не заметив, как таракана. Может, только что ототрут ботинок брезгливо о травку, как собачье дерьмо и все: пошли дальше!'.

— Серега! Ты куда пропал? Эй, Васильев! Чего в себя ушел, как та продавщица из ларька: «Ушла на базу. Вернусь нескоро!», — ткнул его кулаком в плечо Старостин, — Ты лучше посмотри, какие цыпочки идут. Ай, хороши! Ай, красотки!

Васильев хмуро покосился на тротуар: мимо них действительно шли, перешептываясь меж собой, постреливая глазками и улыбаясь, три девчонки. Плащики расстегнуты, юбки короткие, ножки точеные. Да и на мордашки — явно не на три с плюсом. Здесь если не пять, то близко к этому.

— Малолетки! — буркнул Серега.

— Какие малолетки⁈ — опешил приятель, — Ты сдурел, что ли, Серый? Лет по шестнадцать, а то и семнадцать девкам. Самый сенокос!

— Да ну их… — поморщился еще не пришедший в себя после раздумий Сергей, — Хороши-то они — хороши, только им запаришься объяснять, что тебе от них надо. А даже если и объяснишь, то расфыркаются, и обзовут похотливым козлом. По морде еще надают: может, они еще и вовсе целки. Ну и на кой черт мне все это нужно? Нет, Миха, если бы я и решил с ними познакомиться, то только ради того, чтобы выпросить телефончик их мамочек. К примеру, вон у той брюнетки: явно же в маму пошла. То есть, если она такая красотуля, то и мамочка у нее — очень даже ничего.

— Х-м-м… — недоверчиво, задумчиво, но и с явным сожалением проводил Старостин взглядом девчонок, поцокал языком, — Да ну, скажешь тоже — мамочка. Если девчонке лет семнадцать, то мамочке-то — все тридцать пять. Старуха!

Васильев расхохотался:

— Ох и дурак ты, Миха! Ох и балбес! Тридцать пять — это старуха, по-твоему? Тридцать пять, к твоему сведению, это и есть — самый сенокос. Она уже умна по-житейски, шишек набила, обожглась… Опытная. Однако физиология еще вполне нормально работает. То есть — что? То есть, желания еще никуда не делись. С нею все проще: если она пошла на контакт, то знает, чего хочет. Она и накормит тебя, и напоит, и спать уложит. Спать уложит, что характерно, с собой. Но спать не даст. Вот так-то, друг мой Миха!

Старостин задумался, пожевал губами, уставившись на колонну демонстрантов незрячими глазами и небыстро отмер:

— Да ну тебя… Вроде и так, но как-то — не так. Хочется же молодую девчонку…

— А это зависит, мон шер Мишель, оттого что именно тебе хочется. Если большой и чистой любви, то — да, ты прав. Сходить с ума, не спать ночами, бредить наяву, ревновать, пытаться понять, что именно она хочет…

— Ничего себе! Да ты поэт, Вася! — рассмеялся Старостин.

— Э-хе-хе… Э-хе-хе, Старостин, это к тому: ты только что узнал, что я поэт? Начинающий, быть может… Да, начинающий! — кивнул, как будто решив что-то для себя Серега, — Но вот увидишь, пройдет немного времени, и ты еще будешь гордиться знакомством со мной. Так и будешь говорить внукам в старости, шамкая беззубым ртом…

Васильев показно сгорбился, поджав руки, мелко затряс кистями, отвесил челюсть и невнятно пробормотал:

— Помню я: с самим Сергеем Николаевичем Васильевым рядом спали. В армии. Кровати наши рядом стояли, а как жа… Дружили мы с им — что ты! Не разлей вода были, ага…

Увидев такую картину, вдруг звонко расхохотались две мимо проходившие женщины. Серега успел оценить: очень даже ничего дамочки. Кивнув вслед оглядывающимся на солдат дамам, Васильев сказал:

— Вот, Старостин, мой контингент. Именно о таких феминах я тебе и говорил!

Товарищ внимательно посмотрел вослед демонстранткам:

— Нет, ну ничё так… Но все равно — старые.

— Ладно, товарищ Старостин. Умом природа тебя обделила, будем надеяться, что понимание придет с опытом…

В общем, время на демонстрации Серега проводил весело и плодотворно, с точки зрения вживания в нынешние реалии. По пути в часть Васильев задумался:

«А про поэта… Ты был серьезен? Думаешь, воровать песни и тем жить? Х-м-м… Нет, как я и решил, переиначивать жизнь Васильева мы не будем: был ментом, ментом и останусь. Да и жить на гонорары от уворованного… Это где-нибудь в Москве или в другом большом городе возможно заявить о себе, а в том Кировске: где этот маленький сибирский городишко и где слава поэта-песенника? Петь-то я… Скорее всего — буду, просто из интереса и кайфа, ну и дамочки, опять же… А вот жить…».

Память старого милиционера говорила о том, что денежное довольствие…

«Россия нас не балует ни славой, ни рублем…»

«Хотя, если разобраться, служащие Закону люди государством Российским никогда высоко и дорого не ценились: что при царях, что при Советах, что в новом капиталистическом раю российском!».

Пусть это было и непонятно, но так оно и было.

«Сия тварь и сама прокормится!» — слова Петрухи за нумером один вроде бы относились именно к слугам Престола. «Пистолет выдали, а там — крутись как хочешь!» — и веселье анекдота явственно отдавало горечью. Государство как будто само подталкивало своих «держиморд» к взяткобратию, мздоимству и крышеванию всего и вся. Чем и занимались люди в погонах.

Одно время в СССР это прекратилось — главенствующая в обществе мораль не позволяла, да и наказания были… х-м-м… суровыми. Однако с отмиранием морали, при наличии «примеров хорошей жизни», все возобновилось. Не все, далеко не все, но… Сам Васильев этого избежал.

«Ну как избежал? В начале девяностых, когда явная нищета уже обрыдла, почуяв, откуда ветер дует, с парой своих гражданских знакомых он организовал индивидуальное предприятие: влез в бизнес лесозаготовок. Сам стоял в сторонке, но контролировал и помогал по мере сил. А силы к тому времени уже были: занимал Серега тогда должность начальника участковых, а немного погодя — начальника милиции общественной безопасности. Это, если кто знает — знакомства, знакомства, знакомства. Потом хитрый и опытный ментяра, ощутив новое дуновение и смену отношения властей к этому, чаще всего грабительскому делу, вовремя подсуетился и вывел деньги из бизнеса. Оформил на жену новое предприятие, уже автотранспортное: пассажирские и грузоперевозки. Предприятие было откровенно маленькое, всего несколько единиц техники, однако приносящее небольшой, но стабильный доход. Так, чтобы детишкам на молочишко… И в глаза не бросается. 'Жить стало лучше, жить стало веселее!».

Потом старший сын подрос, отучился, пошел по стопам отца, но немного в другой сфере — в ГИБДД делал себе карьеру младший Васильев. Сергей все вбивал и вбивал, вкладывал и вкладывал в голову молодого офицера: не лезь в мутные схемы, не суй голову в петлю, работай честно. Ну, почти честно: по тому же принципу сын оформил ИП на жену. Те же грузоперевозки, а также перекупка и перегон машин. И жил неплохо, и вопросов к нему нет, со всех сторон хорошо!'.

Однако встал вопрос: как жить Васильеву Сереге не в девяностых, до которых еще как до Китая раком, а сейчас, в середине семидесятых, в самый расцвет эпохи застоя? На полторы сотни официальной зарплаты? Нет, одному-то, может, и хватит, если не шиковать и внимательно, и ежедневно подсчитывать, сколько копеек остается до следующей зарплаты. Но Евгению Плехову это как-то не улыбалось.

«А если семьей обзаведется молодой участковый, тогда как? Вот то-то же!».

Нет, как уже решил Евгений: линию жизни парню не менять, то есть и с женитьбой погодить. Первую жену… Да ну ее! Побаловаться можно, но позволить себя «окольцевать», как в прошлой жизни?

«На хуй, на хуй!» — кричали пьяные пионеры'.

Но потом-то, в начале восьмидесятых… Снова годами жить в общаге с женой и маленьким ребенком? Что-то совсем «не климатит». И таки — да!

«Вы хочите песен? Их есть у меня!».

«Как это называется — рояль в кустах? Да пусть будет: большой, белый, концертный „Стейнвей энд Сонс“! Х-м-м… Жизнь, она порой подносит очень интересные сюрпризы. Жаль только, что не всем и очень далеко не всегда!».

У Васильева было таковое знание, и отказываться от него он не собирался. В подававшие надежды сытые и спокойные двухтысячные в городе Кировске собрались делать крупное благоустройство.

«Почему — собрались? Его и выполнят. В будущем я имею в виду. Очень на то надеюсь!».

Одним из пунктов программы по созданию комфортной городской среды, значилось обустройство отдельных районов городка. В их числе — создание пешеходной зоны вдоль берега речушки Аян. Красиво было задумано, да и воплощено немногим хуже. Популярным местом в городе стала эта набережная!

При производстве работ расчищалась прилегающая территория. Вот строители и наткнулись на вкопанную в землю металлическую трубу: кто-то и когда-то ее использовал в качестве опоры для забора. С трудом выкорчевали железяку и тогда обнаружили внутри нее стеклянную литровую банку. Содержимым сей тары были банкноты, но к расстройству работяг банкноты это были советского времени. Поматерившись с досады, рабочие вызвали ментов — на всякий случай. Следственно-оперативная группа приехала, поводила носом и, решив, что и более серьезных дел у всех хватает, скинула материал в дежурку. Материалом заинтересовались опера: а ну как удастся раскопать что-то по нераскрытым прошлых лет? Однако пустышку тянули. Нет, криминал-то был, но…

На пустыре, прилегающем к месту стройки, еще до начала семидесятых стоял жилой дом, обычный бревенчатый пятистенок. В доме том, как свидетельствовали немногочисленные соседи — жители этих мест в большей степени уже сменились — проживала семейная пара, муж с женой. Бездетные, пожилые. Потом жена заболела и умерла, а вдовец, и ранее казавшийся странноватым и нелюдимым, стал попивать горькую и все больше «ехал крышей». В один, не самый приятный момент, дом его загорелся. Ничего удивительного, если хозяин пьет с утра до вечера, забывая, кто он и что он. Тем более, если на голову скорбен. Дом как-то затушили, а в надворных постройках обнаружили хозяина, висевшего на бельевой веревке. Вроде бы проверка и судмедэкспертиза показала, что телесные повреждения на теле покойного, кроме странгуляционной полосы на шее, отсутствуют. Самоубийство, все ясно. Прокуратура вынесла постановление об отказе в возбуждении уголовного дела за отсутствием состава преступления. Все.

Сыскари покопались в личности самоубийцы: заготовитель местного райпо. Работал в этой организации долго, как бы не с самого послевоенного времени и до момента своей смерти. Заготовитель, если кто не знает, это такой человек, который мотается по селам и деревням, и скупает у населения все, что можно впоследствии переработать и выгодно продать: мясо и масло, рыбу и дары леса. Даже лыко скупали в товарных количествах! То есть, работа такая, что при должной сноровке и хитрости без прилипшей к рукам копеечке не обойтись. А за годы и даже десятилетия подобной трудовой деятельности вполне можно накопить на безбедную старость где-нибудь на побережье Черного моря. Ну, или на статью девяноста третью прим Уголовного Кодекса РСФСР, где санкция — вплоть до высшей меры. Как говорится, у кого какая фортуна.

Интересным было и то, что некоторые давно ушедшие на покой работники данной сферы раскрыли некоторые хитрости профессии: заготовители скупали все поименованное у частников, иначе и быть не могло. Колхозы же сдавали все государству как в рамках плановой поставки, так и сверх того, при наличии излишков. Однако между размером оплаты колхозам и оплаты частникам — за единицу сданной продукции, был небольшой люфт. Правда — небольшой, копеечный буквально. Но при определенных объемах сдачи, суммы полученные, а потом и поделенные между руководством колхоза и заготовителем — внушали. «Бэхээсэс» не дремал и периодически «хитромудрые товарищи» залетали. Но — не все, далеко не все.

По итогам всего этого исторического «ковыряния» был сделан вывод: именно о таком хитрожопом заготовителе и шла речь. Опера с горя «бахнули» водочки: никакой реализации — жулик давно помер, колхозов тех нет, кого и где искать — непонятно. Да и смысл? А в банке было около восьмиста банкнот, разного достоинства. Пара десятков сотенных, треть от вместимости — пятидесятирублевых, остальные — сиреневые «четвертаки».

«Васильев точную сумму и не помнил, но что больше двадцати тысяч — это точно!».

Огромная по этим временам сумма.

«Ладно, пусть не огромная, но большая. Очень большая!».

И все эти деньги лежат себе в той самой трубе и дожидаются…