— Тащ прапорщик! Разрешите обратиться, — все-таки Васильев смог выловить Мурзина, пока тот был один и в таком месте, где никто не помешает переговорить с глазу на глаз.

— Васильев? — вынырнул из своих дум старшина, — Чего ты козыряешь, не на плацу. Чё хотел-то?

— Поговорить бы, Александр Захарович.

— Поговорить… Х-м-м… Я после обеда на складе буду, подходи. Поговорим.

В маленькой комнатушке, этаком кильдыме при складе, отгороженном от основного помещения дощатой перегородкой, было по-своему уютно. Пошарпанный, но еще крепкий стол с парой каких-то потрепанных складских «гроссбухов», стул, на котором восседал старшина, неказистый табурет. Стеллаж со свертками и мешками. Небольшое, зарешеченное окно под самым потолком. Чисто.

— Чай будешь? — мимоходом спросил прапорщик, доставая из стола пару обычных алюминиевых солдатских кружек.

Электрический чайник с черным витым проводом парил носиком на краю стола.

— Чаю решил хлебнуть, а то что-то забегался сегодня. Не одно, так другое. Не другое, так третье, — негромко говорил старшина, впрочем, даже не поднимая взгляда на пришедшего Васильева.

Из бумажного мешочка Мурзин щедро сыпанул пригоршню заварки в одну кружку, в другую и накрыл обе обломками какой-то фанерки.

— Ну так что хотел-то? — успокоился наконец-то прапорщик и поглядел на Сергея, мельком отметив противогазную сумку на плече сержанта.

Присев на табурет, Васильев аккуратно снял и поставил сумку рядом на пол:

— Александр Захарович… А нельзя как-то «хэбэ» свое забрать по дембелю.

— Свое «хэбэ»? — немного удивился Мурзин, — А на кой оно тебе?

— Ну-у-у… Удобное, немаркое. Еще крепкое. Разве ж не пригодится в хозяйстве?

— Ну, если в хозяйстве… Да без вопросов!

Серега замолчал: как начать дальнейший разговор, он не знал. Точнее, знать-то — знал, но вот с чего начать?

— Чего ты молчишь? — усмехнулся старшина, — Чё еще хотел?

— Ну… Если можно — форму. Всю. В смысле — именно мою форму! — пояснил Васильев, увидев, как поднялись брови прапорщика на заявление «забрать всю форму».

Мурзин хмыкнул, почесал нос. Потом почесал подбородок.

— Это что же… Ты в милицию решил пойти, правильно я понял?

— Правильно. Оттого и забрать все свое хотел. Там же как? Форму-то выдадут, но вот какого размера, сколько и чего именно? А здесь все по мне подогнано, подшито. Да и обмято мной уже. И полный комплект.

— Это понятно. Свое — оно и греет лучше, — задумчиво кивнул прапорщик.

Сергей помешкал, но все же достав из сумки, поставил на стол бутылку коньяка. Хорошего. Как и просил Игнатюка. Коньяк был армянский, «Ахтамар». Плехову самому хотелось бы попробовать этого напитка, ибо в реальности его отец с ностальгией вспоминал советские коньяки, утверждая, что были они ничем не хуже дорогих французских, постсоветской эпохи. Однако дело важнее. Да и не стоит оно того — пить в расположении части. Выпьешь на копейку, а проблем может возникнуть на все сто рублей. Все-таки дисциплина в батальоне была серьезной.

Прапорщик усмехнулся:

— Это что же — взятка?

— Ну скажите тоже, Александр Захарович! — возмутился Сергей, — За-ради уважения, а не взятка.

— Ишь ты, за-ради уважения… — старшина взял бутылку, покрутил ее, разглядывая этикетку, потом убрал коньяк в стол, — Что еще?

— Да я вот подумал… Формы-то той немало получается, если с сапогами. Обоими… В смысле, и с хромовыми, и с яловыми.

— Ну! — поторопил его Мурзин.

— Да вот думаю, что может почтой отправить сподручнее будет. А у вас, насколько я помню, супруга в одном из отделений работает.

— Ха! — усмехнулся прапорщик, — Гляди-ка ты! Все продумал.

— Ну а як же ж! — развел руки Васильев, — Я хоть и не Игнатюк, но голову имею, и соображать она у меня тоже может. Так что… Вот.

Вторая бутылка коньяка встала на стол. Мурзин цыкнул зубом, покачал головой:

— Соблазнительно все-таки. Так и тянет попробовать.

— Так попробуйте, кто же не дает? — удивился Сергей.

— Э-э-э, нет. Это мне не по чину, такой коньяк распивать. Он у меня в какое-нибудь дело пойдет.

— Ну, воля ваша. Так как — мы договорились? — приподнялся на табурете Васильев.

— Договорились. Форма после дембеля все одно в «бэу» перейдет, во второй срок. А форма ладная, почти и не ношенная. Жалко! А так ты носить ее будешь и вспоминать прапорщика Мурзина. Спишу я ее. Да ты чай-то пей, куда бежать собрался?

Дисциплина в батальоне была серьезной, здесь уж ничего не попишешь. Не прямо уставщина-уставщина, но… Особенно для первого года. Второму году позволялись некоторые отклонения от строгого выполнения Уставов. А уж после приказа Министра обороны и вовсе. Нет, товарищи дембеля не пили горькую прямо на тумбочке дневального, не водили блядей в расположение, не шлялись по роте в расхристанном виде — ничего такого не было и быть не могло. Но пожарить картофан в каптерке — каптер к тому же тоже был дембелем из их призыва, и сейчас натаскивал на свое место отслужившего первый год. Так вот, картофан, хлеб с маслом, доставленные представителями кухонного наряда, чай в пятилитровом, старом и немного помятом с одного бока чайнике, гитара, что уволокли на время из ленинской комнаты. Да, еще одно условие должно было присутствовать в таких вот дембельских посиделках: дежурный по батальону должен быть из пула «нормальных офицеров», которые службу хоть и несли, но особого рвения не проявляли.

Они, эти самые офицеры батальона, подразделялись на два вида: пришедшие в батальон по какой-то причине «менты», и «вояки», то есть те, кто заканчивал военное училище внутренних войск. Хуже вторых были только офицеры, пришедшие из других родов войск. Таких было немного, но они были. «Менты», как правило, уставщиной не страдали, относились ко всем требованиям с практической точки зрения: нарушений нет, все идет по плану? Ну и слава КПСС! «Вояки»? Но и здесь были возможны нюансы, не все они были «волками бешеными».

Васильев, подойдя к каптерке, посмотрел вопросительно на дневального, мнущегося возле тумбочки шагах в в десяти, мотнул головой в сторону двери, вопросительно приподнял брови. Дневальный, «молодой, зеленый», секунду подумал и решительно кивнул.

— Тук, тук, тук-тук-тук, — этакий клич «Спартак — чемпион!».

Пару секунд стояла тишина, но потом замок звякнул и в приоткрытую щель высунулся нос «молодого» каптера:

— А-а-а… Та-а-щ сержант. Заходите!

В каптерке царила душевная атмосфера: в громадной, как бы сантиметров не пятьдесят в диаметре, сковороде, одурительно пахла жаренная на сале с лучком картошка, сало же… Очень правильное сало, с красно-коричневыми прожилками мяса, мелкими частичками чеснока, с крохотными зернышками тмина было нарезано не тонко и не толсто — грамотно было нарезано сало! Свежий ноздреватый хлеб — хлеборез не смог противится настойчивой просьбе дембелей. На другом столе парил ароматным дымком свежезаваренный чай.

Кто-то скажет, мол, скудный стол. Тот, кто в армии не служил, тот, кто продолжает смеяться в цирке. И получит в ответ: «Да пошел ты на хрен, шпак гражданский! Ты жизни не видел, портянок не нюхал, а туда же! В общем, иди, куда тебе сказали, иди и не возвращайся!».

— О, Серега! Место нашему «замку»! — негромко загомонили товарищи.

«М-да… К такому столу, да граммулек бы по сто водочки. Но — низ-з-я!».

После плотного перекуса, когда все отвалились от стола, лениво прихлебывая чай, Матвей, ротный санинструктор, спросил:

— Не тянет? — и кивнул на шрам на физиономии Васильева.

— Поначалу тянуло. Даже рот толком не открывался. А сейчас — ничё, нормально. Привык уже, наверное, — неохотно ответил сержант и, чтобы разговор вновь не свернул на тему бойни в СИЗО, протянул руку к лежавшей на стеллаже гитаре, — А ну-ка, подайте.

— О как! — засмеялся Старостин, — Наш Вася решил в кои-то веки взять в руки гитару.

«Вася», это была кличка Сереги с самого раннего детства, по понятным причинам. Она же перекочевала в техникум, а потом и в армию. И слова приятеля про гитару, они были сказаны не просто так, были причины. Несмотря на то, что гитарой Васильев овладел на хорошем уровне, к хоть сколь бы то ни было публичным выступлениям он не привык. Не привык и не тянуло: учась еще в седьмом классе, прослышал как-то Васильев, что будто бы в школьный ансамбль набирают людей взамен уходящим десятиклассникам, и преисполненный внутренней гордыни, приперся на прослушивание. Прослушивание и впрямь было, проводили его те самые десятиклассники, и когда Серега показал какой-то этюд, из тех, что вполне сносно исполнял в кружке ДК, был жесточайшим образом высмеян и посрамлен. Дескать, игра его сугубо академичная, так себе игра, без изысков и драйва, а последующее пение таковым назвать нельзя, ибо и мартовские коты орут более мелодично и интересно.

«Даже десятиклассники хоть и большенькие, но все одно — дети. А дети часто бывают бестактными и жестокими, не понимая того, что наносят душевные раны!».

Обструкция была тем более болезненна по причине того, что все это происходило в присутствии Оксаны Демьяненко, ученицы десятого класса, общепризнанной школьной красавицы и певицы школьного ВИА. И Леночки, как называли школяры пионервожатую, тоже девицы весьма красивой и фигуристой. Девушки смеялись вместе с великовозрастными оболтусами.

«Но тогда парни действительно комментировали смешно, надо это признать!».

Васильеву от этого было не легче. Потому-то он и избегал игры на гитаре и пения в больших компаниях. Закомплексовал, в общем. Позднее, уже в техникуме, играл от случая к случаю, и только для хороших знакомых и приятелей. В армии же брал в руки гитару всего несколько раз.

«Интересно, что и в дальнейшей жизни Васильев-старший не ублажал слуха многочисленных знакомых женского пола игрой и пением. К той давней школьной истории добавился еще и этот шрам, который изрядно перекашивал морду. А вообще-то — дурак! Закомплексованный, напуганный дурак. Я-то уж точно такого делать не буду. Вот только восстановлю навыки и примусь покорять сердца красоток дивной игрой и медоточивым пением. Уж я-то им покажу Кузькину мать. Шутка. А может быть, и нет!».

Проверив строй гитары, сержант удивленно посмотрел на товарищей:

— Ну и как вы играете на этой балалайке? Она же расстроена вусмерть.

— Да она вообще не строит! — фыркнул Старостин.

Все-таки Васильев попробовал. В чем-то приятель был прав: по большому счету инструмент, и с нова-то не бывший «скрипкой Страдивари», пройдя через массу рук, настраиваться отказывался напрочь. Но что-то Сергею сделать удалось. Осторожно, как будто вспоминая…

Их преподаватель игры на гитаре был забавнейшим персонажем. Лет ему было далеко за шестьдесят, ростом был мал, телом — щупл, на голове имелась изрядная лысина, обрамленная пушком реденьких седых волос, почему-то всегда торчащих в разные стороны. Звался Викентием Станиславовичем, по фамилии был — Киршиц. С виду забавный, даже смешной, во время урока «Викеша», как звали его ученики, преображался.

«Деспот! Истинный деспот и тиран!».

— Васильев! Криворукий ты оболтус. Я тебе сколько раз говорил, что пальцы твои кривы от постоянного ковыряния ими в носу? Где твой большой палец? Где — я тебя спрашиваю? Почему он на грифе сверху? Ах, так тебе удобнее работать с шестой струной. Вон оно что… А вот так если⁈

И Серега получал по этому большому пальцу длинной линейкой. Больно получал!

— У тебя четыре рабочих пальца. Их — достаточно. И забудь про большой палец, просто забудь. Каждый раз, когда я увижу твой палец там, где не надо, ты будешь получать линейкой. Усвоил?

Поименование препода «Викеша» не носило в себе ни презрительного, ни уничижительного характера. Оно было вполне уважительным и даже, с некоторым допущением, ласковым. Произносилось, как правило, с пацанячей любовью и беспримерным уважением.

Было у «Викеши» одно хобби, переросшее в любовь и даже страсть. Называлось оно испанская гитара. Далеко не всем ученикам Киршиц раскрывался с этой стороны. Далеко не всем! Только тем, в ком он видел потенциал и желание совершенствоваться, а также искреннюю любовь к гитаре, как к музыкальному инструменту. И вот тогда препод соловьем разливался, рассказывая об Андресе Сеговии, о его манере игры и высочайшем профессионализме; как несомненного мастера фламенко упоминал Пако де Лусию и показывал, показывал ученикам расгеадо и альтернадо, пульгар и легато, раскрывал тонкости гольпе и тремоло в пять ударов. Сетовал на отсутствие в Тюмени хороших мастеров, которые могли бы правильно установить на деку инструмента гольпеадоре — специальную пластинку, что предохраняла инструмент от ударов во время исполнения гольпе. И про нейлоновые струны не забывал упомянуть, а также про сложности с их приобретением.

Серега не стал виртуозным гитаристом: для этого нужно было бы забросить все и полностью отдаваться только гитаре.

«Кто бы ему такое позволил? Да и сам он изрядно разбрасывался по жизни. Впрочем, большинство детей так и делают!».

И сейчас он лишь попытался вспомнить то, чему учил годы назад старый «Викеша». Не торопясь, пробуя и ошибаясь. Сама собой всплыла в голове мелодия из фильма, который Плехов как-то смотрел в реальности, «Консьон дель Мариачи»:

— Ми куеста токар гитар-ра

Ми куеста контар ель сол

Ми марьяче ми компанья

Куанта канто ми коньсьон

Ай, яй, яй, яй

Ай, ми амор!

Ай, ми морена

Де ми корасон.

Когда стихли звуки гитары, присутствующие загомонили, выказывая свое восхищение.

— Вот Вася выдал, а⁈ Нет, вы, братва, только подумайте: за два года гитару в руки брал раз пять-шесть, не больше. И то — нехотя, как будто одолжение делал. А тут… — завопил Старостин.

— Уймись, Миха! — попробовал соскочить с темы Сергей, — Я уж и забыл, как оно играется. И сейчас столько ошибок понаделал, что меня мой препод порвал бы, как Тузик грелку! Это только вы, кто совсем играть не умеет, восторгаетесь.

— Ни хрена себе — забыл, как играется! Ошибки какие-то еще… Да если бы я так сыграл, я б до потолка от радости скакал! — продолжал возмущаться приятель, потом, немного успокоившись, спросил:

— О чем хоть песня-то? Это же по-испански, да?

— Да, испанская песня. А о чем… Попробую вспомнить:

Честь — мой флаг, моя награда,

Уронить ее — позор.

К сеньоритам не привязан,

Без гроша, но ясен взор.

Ай-ай-ай, ай,

Ай, моя любовь!

Ай, моя брюнетка,

Кипит в сердце кровь!

— Вот. Как-то так, — и Васильев отложил гитару в сторону.

— А ты что же — испанский знаешь? — спросил кто-то.

— Не, — усмехнулся Сергей, — Испанского не знаю. Песню нам показывал наш препод в кружке, а перевод… Так это уже кто-то из наших самодеятельных поэтов в Союзе придумал. Насколько точен перевод, и точен ли он вообще — не скажу. Может, там вообще и близко не о том в песне поется.

— А что еще можешь? — не унимался Старостин.

— Н-у-у… Помните, недавно фильм в кинотеатрах показывали? «Генералы песчаных карьеров». Вот оттуда песня:

— Я начал жизнь в трущобах городских,

И добрых слов я не слыхал.

Когда ласкали вы детей своих,

Я есть просил, я замерзал…

— А-а-а… Помню: по телевизору показывали. Как их там? Квартет «Аккорд», что ли? — кивнул Михаил, — Но спел ты, Серега, здорово. Прям вот… За душу берет! Ты чтобы слова записал и это… Аккорды изобрази. Только не по вашему, не по музыкальному, а чтобы мы поняли. Иначе обижусь! Как раз к дембелю успею разучить.

Испокон веку для солдата праздник, как для лошади свадьба: голова в цветах, а жопа в мыле. Для солдат же в милицейской форме это усиливается многократно. Резко было увеличено время, отводимое строевой подготовке, и бойцы наматывали километры по плацу батальона, старательно печатая шаг.

Кроме этого, в преддверии Первомая весь личный состав батальона наводил лоск: форма проверялась, отглаживалась, выявленные недостатки устранялись. Хоть и блажили тыловики поросятами недорезанными, но требуемое, то, что «балбесами» и «рукожопами» было «пролюблено» всевозможными армейскими способами, выдавалось. Пуговицы, лычки, перчатки, гуталин и сапожные щетки… Даже утюги новые выдавались, хоть и исходили старшины и каптеры хозяйственной кровью, истекали горькими слезами.

У командования были свои печали: в какой форме выводить людей на службу? Приказ-то о переводе на летнюю форму уже был, но Сибирь — это вам не ЮБК, не Краснодарский край, куда всеми фибрами души стремиться весь тыловой люд… Да и не только тыловой, но и весь служивый народ: хоть на пенсии пожить в тепле и неге, раз уж всю жизнь довелось скитаться по разным ебеням, как правило — многоснежным и сильноморозным.

Так вот… Что «при параде» — это и дураку понятно. Но что есть в этот конкретный момент — «при параде»? Шинели и фуражки? Нет, ну не в шапках же выводить личный состав, правда же? Здесь два варианта: шинель и фуражка или полностью в парадке, то есть без шинели. А ну как похолодает? А как быть, если снежком сыпанет — Сибирь же, мать ее… И поляжет в хворях и болезнях батальон. А спрос с кого, тем более после того СИЗО? Начштаба, который был «ВРИО» комбата, весь извелся, поминутно глядя на небо и беззвучно плямкая губами, как будто вопрошая кого-то там, в весенней синеве, слегка подернутой легкими облачками. Солнечно. Солнечно и вроде как тепло. Но — ветерок, мать его за ногу! Там на улицах и площадях, хватит получаса, чтобы солдатики начали зубами чакать.

Было принято соломоново решение: едем в парадке, но! Тыловикам держать шинели личного состава в кузовах автотранспорта. На всякий случай! И щетки одежные, чтобы были в наличие, мать вашу! И это… Личному составу поддеть под парадную форму зимнее нательное белье.

«Вот почему я решил прихватить свою форму на дембель… — оглядывал себя в зеркало Васильев, — Все подогнано — не придерешься. А потом на службе ХОЗУ УВД может выдать форму по размеру, а может — зась! Бери, Вася, что дают, и будь доволен!».

— Так… Взвод! Становись! — очередная, «дцатая» по счету, проверка формы одежды.

«А куды дивацца? Надо, Федя, надо!».

Батальон, а в располаге остались лишь наряды и больные, хромые, косые, выгрузился на соседней, примыкающей к центральной улице города. Солдатики, шугаемые из всех сил взводными и сержантами, оглядывали в крайний раз себя и своих товарищей — все ли в порядке.

«А красиво, красиво, не отнять. И парни все рослые, по ранжиру выстроенные, и форма красивая: с парадными офицерскими ремнями, с парадными же золотыми погонами, белыми — не нитяными, а добротными белыми перчатками, что впору и зимой носить. Ткань перчаток плотная, гладкая, а внутри — мягкая, бархатистая. Сапоги… Х-м-м… Сапоги — отдельная песня. Хромачи под колено… Любителей сапог „гармошкой“ строевики-офицеры перевоспитали еще на первом году службы. Начищены те сапоги… Не знаю, как там у кота яйца, но сапоги „милисионэров“ сверкают синеватыми брызгами. Смотреться можно, как в зеркало!».

— Батальо-о-о-н! — запел ротный-два.

«Ху-х… Пошли. Хоть бы это все поскорее закончилось, а?».

Проспект Ленина…

«А как иначе?».

Возле сооруженной трибуны было пока немноголюдно. Как и заповедано в армии, командование вывело батальон на места службы заблаговременно — ефрейторский зазор составлял всего-то два часа. Можно было даже покрутить головой, разглядывая местные достопримечательности — своими-то глазами Плехов этого раньше не видел. Достопримечательности и… Женщин, конечно же! Женщин и девушек. А они были. Были и все прибывали в количестве. Пусть колонны демонстрантов строились и готовились где-то в другом месте, но и здесь народу становилось все больше.

Васильев пошевелил челюстью: леска, которую привязали к пуговицам на фуражке, чтобы последнюю не сорвало порывами ветра, ощутимо врезалась в кожу подбородка.

«Х-м-м… Женщины. Нет, было бы глупо надеяться, что здесь, в этом времени женщины будут такими же, как в реальности будущего. Они другие: выглядят по-другому, одеваются по-другому, красятся по-другому. Не хуже, нет! Непривычно, вот так правильнее!».

Люди были одеты празднично и сейчас уже, в отличие от будней, светлых тонов одежды хватало. Представительницы прекрасного пола были одеты по-разному: были и демисезонные пальто разной длины…

«Как много сейчас „клетки“ разных цветов и фасонов!».

Были плащи — тоже разные, в том числе, как уже был наслышан Плехов — из модной сейчас «болоньи». Что пришлось по вкусу его кобелиной натуре: из-под расстегнутых фасонисто верхних одежд проглядывали юбки и платья, в подавляющем большинстве — очень интересной длины.

«Коленки открыты практически у всех. А у некоторых — особенно смелых девушек — вообще длиной не ниже середины бедра. Это мне чертовски нравится!».

Имевшие место на красотках брюки и даже вроде бы джинсы, Серегу не вдохновляли — пояс чересчур высок, на его вкус. Не ниже линии талии, никак не по бедрам, как было привычно в будущем.

Прически… Прически тоже были разные: от простых кос, где одна, а где и две, и просто и бесхитростно распущенных прядей разной длины, до каких-то сложных, о чьих названиях Васильев и понятия не имел, но сделал для себя вывод: приемлемо!

Макияж… Вот здесь было сложно: от практического отсутствия такового до каких-то «боевых раскрасок индейцев племени чероки».

«М-да… Означает ли такой макияж легкомысленность и податливость носительницы? Неясно. Но ведь „покувыркаешься“ с такой ночку и писец — постельное белье, как минимум наволочка, на выброс. Отстирать такое не представляется возможным. А уж насколько красоткой станет она поутру? Вот то-то же!».