— Застава пуста, милорд! Сигнальная башня подожжена изнутри смоляным факелом! Следов прорыва границы нет!

Доклад капитана Каэля ударил мне в уши, словно хлесткая пощечина на морозе.

Я стоял посреди тлеющих бревен дозорной вышки заставы Черного Ручья, в пятидесяти верстах к западу от ущелья.

Снег под моими коваными сапогами был чист — ни следов диких тварей из-за хребта, ни вражеских стрел. Лишь в углу караульного помещения лежали двое подкупленных сигнальщиков с перерезанными глотками, а рядом валялся пустой холщовый мешок с клеймом столичного ростовщического дома «Вайс и Компаньоны».

Ловушка.

Примитивная, подлая, выверенная с точностью до минуты диверсия, призванная выманить меня и мой тяжелый гвардейский дивизион из «Верескового Холма».

В ту же секунду мир вокруг меня словно выцвел, потеряв все краски, кроме одной — ледяной, испепеляющей ярости.

Они пошли за ней.

Пока я тратил драгоценные часы на бешеную скачку по сугробам к несуществующей угрозе, банда наемников во главе с этой столичной гнидой Джулианом Моро пошла на штурм замка, где осталась Вера.

Вера.

Женщина с теплыми, пахнущими мятой и лавандой руками, которая за две недели вернула к жизни замерзающий край. Женщина, чей насмешливый, спокойный взгляд и гордая осанка перевернули всё мое сорокалетнее существование, превратив сурового пограничного маршала в мальчишку, готового сжечь весь континент ради одной ее улыбки.

Перед глазами на миг вспыхнуло ее лицо в караулке замка перед моим отъездом.

Ее рука на моем стальном наплечнике. Ее спокойные, без единой слезинки глаза: «Ты должен ехать, Рейнар. Я удержу эти стены. Клянусь честью моего рода».

Господи, какая же она сумасшедшая… Какая великая, гордая, невыносимая женщина!

— По коням! — мой голос сорвался на такой страшный, глухой рык, что даже боевой вороной жеребец Гром испуганно всхрапнул, прижав уши. — Сбросить тяжелый обоз! Вьючных лошадей оставить на заставе! Назад, к «Вересковому Холму»! Кто отстанет на перевале — разжалую в пехоту!

Каэль отдал честь с побелевшим лицом:— Пятьдесят верст по заносам, ваша светлость! Лошади падут на половине пути!

— Загнать коней, но дойти! — отрезал я, взлетая в седло. — Вперед!

Мы неслись сквозь горы так, как не ходила ни одна имперская кавалерия в истории рубежа.

Это был не марш. Это было форменное безумие на грани жизни и смерти.

Двадцать отборных всадников в черных кирасах летели по заснеженному скальному карнизу во весь карьер, вздымая за собой шлейфы белой пыли.

Копыта тяжелых вороных жеребцов с лязгом и искрами врубались в обледенелый наст. Морозный ветер со скоростью урагана бил в забрало шлема, забивал дыхание, резал щеки ледяной крупой, но я не чувствовал холода.

Внутри меня бушевал раскаленный вулкан.

Каждая секунда этой бешеной скачки отдавалась в висках ударом кузнечного молота: «Только бы успеть… Создатели, только бы они удержали внешние ворота… Только бы не опоздать…»

За двадцать лет командования армиями я видел тысячи смертей. Я хоронил боевых товарищей, выжигал гнезда мятежников, хладнокровно подписывал смертные приговоры предателям. Я привык к мысли, что одинок, что моя судьба — умереть в седле от вражеского клинка и остаться безымянной строчкой в архивах министерства.

Но сейчас…

Мысль о том, что эти грязные портовые выродки могут прикоснуться своими лапами к ее шее, сорвать серебряную шпильку с ее волос или заставить ее упасть на колени… Эта мысль выжигала мне душу дотла, превращая кровь в чистый яд.

«Если с ней что-то случится… — мысленно рычал я, сжимая поводья так, что скрипела воловья кожа перчаток. — Я не просто повешу Моро. Я лично сотру в порошок весь его род, вырежу столичный Совет до десятого колена и утоплю всю эту прогнившую империю в ее собственной крови!»

Внезапно, когда мы вылетели на гребень Волчьего перевала, откуда открывался вид на долину «Верескового Холма», небо впереди резко изменилось.

Ядовито-фиолетовая завеса искусственного бурана, клубившаяся над ущельем, с сухим хрустальным треском лопнула.

Черные тучи словно разрезало невидимым исполинским мечом: клочья магического тумана стремительно таяли под яркими лучами чистого утреннего солнца.

А высоко в лазурном небе над главной башней замка кружила гигантская крылатая тень.

Каменный дракон с трехметровым размахом базальтовых крыльев сделал плавный боевой разворот, спикировал на верхушки вековых сосен у ручья и с высоты обрушил на горящие повозки наемников исполинский гранитный валун, подняв столб снега и щепок.

Капитан Каэль, скакавший за моим правым плечом, ошарашенно выдохнул сквозь зубы:— Боги великие… Милорд, смотрите! Кристалл погоды разбит! Их обозы горят! Замок… замок ведет контратаку!

Мое сердце пропустило удар.

Она сделала это.

Эта невероятная женщина не просто заперлась в донжоне — она активировала боевую мощь цитадели и раскатала штурмовые порядки наемников в тонкий блин!

— Труби в рог, Каэль! — крикнул я, пришпоривая взмыленного Грома. — Дай им знать, что каратели короны пришли за их душами!

Серебряные фанфары взревели над ущельем, раскатившись по скалам громоподобным, торжествующим эхом.

Мы слетели с перевала вниз, на почтовый тракт, взметая комья мерзлой земли.

Картина на подступах к замку была достойна учебников по осадной фортификации.

У подножия внешней стены валялись разбитые в щепки осадные лестницы с оплавленными железными кошками. Вокруг догорали две телеги с разорванными пороховыми фугасами, а в сугробах стонали полтора десятка раненых наемников, побросавших оружие при виде нашей кавалерии.

Массивные дубовые ворота «Верескового Холма» не были выбиты.

Напротив: тяжелая железная решетка-герса плавно ползла вверх по базальтовым пазам, а створки распахивались настежь, приглашая нас войти.

Я влетел в арку ворот первым.

Гром с глухим стуком копыт вылетел на чистые, оттаявшие плиты внутреннего двора, взрывая копытами остатки снежной каши, и замер, тяжело дыша и роняя белую пену с удила.

Я выхватил из ножен полуторный палаш, готовый врубиться в ряды прорвавшихся внутрь врагов…

И застыл на месте, как громом пораженный.

Клинки моих гвардейцев со звоном опустились. Капитан Каэль с открытым ртом выронил поводья.

Посреди широкого, залитого ярким утренним солнцем двора царил идеальный, абсолютный порядок.

Пятнадцать элитных наемников банды «Черных Воронов» во главе с одноглазым атаманом Шрамом стояли ровным полукругом, словно причудливые надгробные памятники, намертво запаянные в черные базальтовые плиты по самые колени. Их оружие аккуратной кучей лежало у стены, а сами головорезы даже не шевелились, испуганно косясь на четырех моих стрелков на галерее.

А чуть ближе к крыльцу, застряв в камне глубже остальных, жалобно всхлипывал виконт Джулиан Моро, размазывая сопли по изуродованному грязно-зеленому бархату сюртука.

А на верхней площадке крыльца…

На верхней площадке стояла Вера.

Живая. Невредимая. Великая.

Ее темно-сливовое шерстяное платье сидело безупречно, шерстяная накидка мягко спускалась с плеч, а в высокой короне каштановых кос ослепительно сияла моя серебряная шпилька-сокол, чьи сапфировые кристаллы ровно пульсировали победным светом.

Она держала в руках кружку с дымящимся горячим взваром, а на ее губах играла та самая легкая, чуть насмешливая улыбка, которая сводила меня с ума:— Вы опоздали ровно на двадцать минут, лорд-маршал. Впрочем, жаркое на кухне еще не остыло, а пленных мы уже упаковали для вашего протокола.

У меня перехватило дыхание.

Вся ярость, весь леденящий страх последних пяти часов бешеной скачки мгновенно схлынули, оставив после себя оглушающую, чистейшую волну благоговейного преклонения перед этой женщиной.

Я спрыгнул с седла.

Тяжелые латы с лязгом ударились о камень.

Я даже не взглянул на валявшегося под ногами Джулиана, не удостоил взглядом замурованных наемников.

Для меня в этом залитом солнцем дворе существовала только она.

Я быстрым, широким шагом взбежал по каменным ступеням крыльца, остановившись в полушаге от нее.

Мои руки в тяжелых кожаных перчатках мелко подрагивали — не от холода, а от бешеного, с трудом сдерживаемого трепета.

Я не удержался. Забыв про присутствие двух десятков гвардейцев, деревенских мужиков и пленных, я сорвал перчатку с правой руки и осторожно, бережно коснулся кончиками пальцев ее щеки.

Кожа была теплой, бархатистой и гладкой.

— Ты цела… — мой голос прозвучал глухо, хрипло, сорванный на крике во время погони. — Вера… Ты не ранена?

— Цела, Рейнар, — мягко ответила она, не отводя своих умных, глубоких карих глаз.

Она перевела взгляд на ступени, где лежала сплющенная свинцовая лепешка от пистолетной пули:— Твой сокол спас мне жизнь. Защитный купол сработал безупречно.

Мой взгляд упал на свинцовую пулю у ее ног.

Внутри меня на долю секунды снова вскипела черная, безжалостная тьма. Джулиан Моро стрелял в нее. Эта падаль посмела нажать на курок.

Я медленно развернулся на каблуках, бросив ледяной, уничтожающий взгляд вниз — на рыдающего в камне виконта.

Джулиан, встретившись со мной глазами, забился в базальтовой ловушке, как пойманная крыса:— Ваша светлость! Помилуйте! Это ошибка! Меня подставили! Я требую суда равных! Я — дворянин!

— Вы больше не дворянин, Моро, — произнес я, и каждое мое слово падало на двор, как удар гильотины. — Вы — государственный изменник, поднявший оружие против подданных короны и совершивший покушение на лицо, находящееся под личным суверенным покровительством Верховного командования.

Я повернулся к капитану Каэлю:— Капитан!

— Я, милорд! — вытянулся офицер.

— Разбить базальт вокруг ног мятежников зубилами. Заковать всех наемников и виконта Моро в тройное антимагическое железо. Атамана Шрама и его показания оформить по форме государственной измены первой категории. Отправить конвой в столичный каземат Тайной инспекции под усиленной охраной.

Я посмотрел на скулящего Джулиана:— Любая попытка к бегству — стрелять на поражение без предупреждения.

Гвардейцы с тяжелым лязгом стали выполнять приказ.

Плотники и каменщики Бруно с радостными криками принялись помогать выламывать пленных из каменного капкана, а старый Арчибальд с победоносным видом уже нес из обозов наемников тяжелый седельный мешок с оригиналом предательского контракта.

Я снова повернулся к Вере.

Напряжение битвы окончательно растаяло в утреннем воздухе, уступив место тому самому чистому, выстраданному счастью, которое наступает после сокрушительной победы.

Я глубоко вдохнул, глядя на ее спокойное, прекрасное лицо, коснулся рукояти своего меча и негромко произнес:

— Всё кончено, Верадель. Больше никто и никогда не посмеет угрожать твоему дому.

Она тепло улыбнулась мне в ответ, протягивая горячую кружку с травяным взваром:

— Я знаю, Рейнар. Пойдем в дом. Тебе нужно перевязать плечо, а мне… мне нужно сказать тебе кое-что очень важное.